Слушая наше дыхание

Лань Сичень спит и видит сон. Он приходит к нему часто, этот конкретный сюжет, раз в три или четыре дня, уже почти год. Лань Сиченю снится, что он просыпается… Просыпается от кошмара. Во рту пересохло, сердце бухает в груди, как ботинок в стиральной машине, в животе вместо внутренностей словно клубок угрей, руки и спина, шея и лоб холодные, влажные, липкие… Цзян Чен лежит рядом с ним, смотрит на него широко открытыми, испуганными глазами. — Хуань-гэ… Лань Сиченя оглушает тишина. Она глубокая, бездонная, всеобъемлющая. Ни звука вокруг, и даже то, как Цзян Чен зовет его, исчезает, поглощенное этой тишиной, почти сразу после того, как слова срываются с губ. Тишина. Темнота. Дрожащая рука тянется к лампе на тумбочке у кровати, щелкает выключателем раз, другой, третий… — Электричества нет… — шепчет Цзян Чен, сворачивается плотнее в клубок под одеялом. — Хуань-гэ, что?.. Лань Сичень не понимает, что. Страх накатывает на него волнами, и Сичень поворачивает голову к окну, за которым — ничего. Ничего?

 Как такое возможно? Страх выталкивает его из кровати, и одеяло путается в конечностях, цепляется за него, как спрут. Лань Сичень подходит к окну. И там, за окном… Вода. Толща воды, простирающаяся надо всем городом, накрывшая его каким-то непостижимым образом. Дом, в котором они живут, — пятидесятиэтажный небоскреб, но вода выше, и Лань Сичень откуда-то знает, что над их головами ее многие, давящие километры. Мимо окна проплывает кит. Лань Сичень возвращается в кровать. В оглушающей тишине слышно, как от давления воды трещат оконные стекла. Он прижимает Цзян Чена к себе, хватается за него, как за спасательный круг. Руки младшего обвиваются вокруг его голой спины, горячие, живые. Лань Сичень зарывается в его волосы носом. — А-Чен… Там… Мы… — Я видел, Хуань-гэ. — Мы, наверное… — произносит Сичень, панический страх накрывает его с головой, и следующие слова вырываются из горла уродливым хрипом. — Мы захлебнемся… — Нет, — Цзян Чен качает головой. — Кислород закончится раньше. Лань Сиченю хочется кричать. Хочется трясти его за плечи, орать ему прямо в лицо, спрашивать, почему он такой спокойный. Мертвенно-спокойный. Цзян Чен гладит его по спине, и каким-то образом Лань Сичень успокаивается тоже. Они лежат в темноте и слушают свое дыхание. Одно на двоих. Дышать становится все тяжелее. Каждый вдох продирает наждачкой по горлу, каждый выдох — словно самое дорогое, отнятое с жестокостью, добавляющее гран к мере страданий. — Дыши, А-Чен. Дыши, живи, прошу, хотя бы немного подольше. Еще минуту. Еще одну. Цзян Чен качает головой. Лань Сичень задерживает дыхание. Лань Сичень пытается разучиться дышать вообще. — Лучше поцелуй меня, Хуань-гэ, — говорит Цзян Чен. Губы прижимаются к губам, и их последний вдох они делят на двоих. Лань Сичень просыпается от кошмара. Он дышит жадно, хватает воздух ртом, комкает одеяло в пальцах, но выхода нет, и надышаться невозможно. И подушка рядом пуста. Почти год назад, ранней весной, спасая подростка из-подо льда, в реке утонул Цзян Чен.