Мёртвые души

« Я знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. В особенности ненавистен мне людской крик, будь то крик страдания, ярости или иной какой-нибудь крик. »

Он ждал его дома, уже помытый, готовый, изнывающий в ожидании; как верный пёс ждёт хозяина. Ноги расползались на шёлке холодных простыней, а тело дрожало в предвкушении : смесь нежной верности и наивного страха. Страшно было всегда. Но юное сердце было готово на всё ради тёплой ласки, прикосновения, любого выражения любви которой так сильно не хватало мальчику. Носик задорно дёргался от обиды: его опять забыли, отложили на позже как откладывают на полку больше не интересную игрушку. Изогнутая спина начинала затекать. Тело млело от разочарования. Он появился позже, намного позже, когда мальчик был уже на грани детских слёз. Когда дневной свет окончательно упал. Он вошёл тихо, принося ещё больше холода в комнату. Вошёл уже обнаженный, напоминая ледяной мрамор антических скульптур. Под освещением серая, гладкая кожа на сильном молодом теле, чёрные пряди на плечах, длинные пальцы с идеальными ногтями. Он был безупречен, неоспоримо красив. Но появляясь, охватывала не красота, а внезапная пустота: не было больше пространства, времени, не было чувств. Всё всплывало белой комнатой где был лишь холод, бьющийся звук своего дыхания и он. Непостижимый, непредсказуемый, еле существующий. Он медленно подошёл к постели, медленно и уверено, оставляя лишь осознавать каждый его шаг, от двери до замёрзшего тела, по мягкому ковру. Лишних жестов не было, лишних слов тоже. Казалось что если прижаться к его груди, то его сердцебиение будет столь же экономным. Его рука коснулась тонкой талии уставшего тела, приближая и утешая одновременно, предупреждая и лаская. Никаких лишних движений. Он вошёл сразу, плавно, растягивая действие, знал: малыш сам себя подготовил. — Больно? Низкий голос не выражал вопроса или утверждения, просто звук испаряющийся в воздухе. Брошенные и сразу же забытые буквы. — Больно. Такой же спокойный тихий голос мальчика. Не ответ, ни просьба, лишь слово. Больно было всегда. Не параллельно с желанием, с возбуждением, просто больно. Даже не мерзко или грязно, лишь невыносимо распирающее ощущение. Тело было брошено, невольно распростерто на слишком большой кровати, на слишком большом члене. Он двигался с удивительной эстетикой, как волны разбивающиеся о берег в тихий день. Не было животной жажды, жестокости, страсти. Лишь излишне красивые и гладкие тазовые движения. Тело с телом, мужчина и мальчик. Сцена не выдавала эротизм, а спокойную домашнюю картину. Боль никуда не растворялась, спокойствие двух присутствующих тоже. Мальчик был рад, наконец-то он дождался внимания: его любили! Холодная рука, не сменив места, всё равно согревала своим присутствием. Вот только слёзы всё же мочили гладкие простыни. Он остановился, вышел из податливого хрупкого тела, и взяв его на руки дошёл до широкого тёмного кресла под окном. Наконец-то можно по настоящему прикоснутся, прижаться к красивой коже. Бёдра к бёдрам. Проникновение стало глубже, больнее. Горячий член теперь прорисовывался на тонкой коже живота. Но теперь можно посмотреть в серые невозмутимые глаза! Спрятаться в чужой шее, обнять, щекоча руки нежными прядями. Он вырывает слабую частицу любви, которую может получить, а в замен отдаётся, открывает своё тело, старается расслабиться и всего лишь чувствовать. Больше ничего не остаётся. Секс был лаконичным, долгим. Со стороны, соитие двух тел, тонувших в нежности и красоте жестов, которые теперь освещал лунный блеск. Но приближаясь, видно, как не естественно твёрдый орган вбивается в тело, неестественно растягивая подрагивающие стенки ануса. Слышно сбитое дыхание мальчика, смесь не прошедшей боли и страха вновь оказаться не нужным. Чувствуется не верное притяжение к стойкому мужчине поглощающего всю волю; как изящный паук забирающий в свои паутины наивных жертв. В близи, идеал превращается в смутное ощущение неправильности: столь не подвижное лицо не может принадлежать мужчине столь вольно трахающего нежное, яркое, почти ещё невинное тело. Где были ожидаемые стоны мальчика, сопротивляющиеся жгучему трению в родном теле? Рука вернулась на талию, поддерживая и неумолимо направляя на орудие пыток. Толстый член с прорисованными венами-волнами входил без презерватива, суховато, смазка успела подсохнуть за долгие минуты ожидания. При этом в серых глазах не было ярких огней садизма, злобы, просто безразличный жест. Безразличный к своему возбуждению как и к измученному телу, столь наивно ждавшего лишнего слова, утешающей ласки, теплоты чужих губ на коже. Вместо этого мужчина более грубо притянул мальчика, в первый раз вырвав еле слышный скулёж, и с неизменным выражением излился в жаркое нутро. Мальчик был подхвачен, брошен на постель и накрыт такими же экономными жестами, без время на одышку, без последнего прикосновения двух тел. Возбуждения у него не было, и парнишка просто валялся использованной куклой. Его медленно разъедала надежда. К постоянной боли можно привыкнуть, смириться. Но к трескающимся надеждам, к горькому разочарованию неутолимо рвавшему сердце и душу, нет. Мужчина обошёл остывающее кресло, открыл окно и охватив взглядом весь город, втянул дым только что появившейся в руке сигареты. Не из-за долгой привычки, нужды, а просто наслаждения от едкого дыма перекатывающегося в горле. Тонкая сигарета теперь казалась в разы важнее чем то чем он занимался пять минут назад, чем тот с кем этим занимался, чем два голых тела в огромной, беззвучной комнате. Докурив он вышел, медленно, самым простым путём, от открытого окна до двери, привычным размеренным шагом, оставляя в который раз за собой маленькое дрожащее тело опороченное чужим семенем стекающим по ногам, и слабой слабой теплотой под хрустальной кожей, которая раз за разом заставляла ждать, молча терпеть и безгранично, до боли, надеятся. Надеятся до треска души.

« Пожалуйста, пользуйся моим телом, только душу не трогай. »