our little world

июль Перепрыгивая через ступеньки, Феликс залетает в квартиру. В нос ударяет приторный запах ванильных сырков, потёртые чёрные кеды летят в сторону, а в проёме комнаты высокая фигура, в руках которой горячий шоколад. — Опять зонт не взял? — дно кружки ударяется о деревянную поверхность стола, тонкие пальцы расстёгивают бежевый полувер, едва касаясь кожи. Дрожь по телу. — Да что уж там, — мокрая ткань падает на пол, за ней спортивные штаны, выпирающие тазобедренные косточки врезаются в мозолистые ладони, — дождевик оставил у родителей, батарея на телефоне села, бежал как мог, — Феликс тянется к напитку, получая долгожданное тепло. — Я ванну наберу, сходи за полотенцем. Феликс кивает, становится на носочки, чтобы оставить поцелуй-бабочку в уголке губ Хёнджина, и, напевая под нос Brennan Savage «Hide My Face», идёт в комнату за необходимым. Они с Хёнджином купили квартиру вблизи к центру Сеула. Два года отношений, один из которых совместного проживания, пролетели в мгновение ока. Интернет знакомство в отстойной беседе, с такой же кучкой людей, перетекло в ночные разговоры, сутки без сна, споры на тему «какой энергетик лучше», три кружки кофе, обмен музыкой, смешные фотки, майскую грозу, плед с мишками, сигарету между пальцами и персиковый липтон. После прогулка по Мёндону, сцепленные руки, парные подвески в форме звезды, укус в плечо, рот в сладкой вате, коричневые сандалии, сырные лепёшки, Gyro Drop, духи с запахом морской свежести, две банки спрайта, вновь сцепленные руки, автобусная остановка, букет ромашек, Флорида, ночёвка, поцелуй, межбедренный секс, сигарета меж губ Хёнджина, носки без принта, вторая зубная щётка, утащенная толстовка, поездка на велосипеде, сбитое дыхание в конце парка, два алых пятна на ключице, первый раз, пена для ванны с запахом апельсина, сладкие сырки на верхней полке холодильника, переезд, двуспальная кровать, секс, опять сигарета, радио, чёрные кеды, зелёные глаза, пепельные волосы, машина, секс, постельное бельё космической расцветки, стажировка, ссора из-за проспанного будильника, тв-шоу, подарки на рождество, секс у камина, корн-дог, концерт, пикник в парке, секс, ремонт, серая краска, затасканная футболка, смех, секс, мятный шоколад. — И сколько мне звать тебя, глупый, — Хёнджин обнимает сзади, тянется губами к щеке, вжимает в своё тело, — холодный весь. Пошли греться. Узкая ванна, явно не предназначенная для двоих, набрана на половину. Феликс опускается, тянет за собой Хёнджина, типа «а кто тогда спину будет массировать, если не ты?», улыбка на любимых губах и райское блаженство. Феликс лепит усы и бороду из пены, воротник на шее своего парня, брызжет водой, смеётся. — Ты такой ребёнок. — Я буду постарше так то, — поглаживания по плечам заставляют издать тихий полустон, — ты как сырок, так ещё и ешь их на постоянной основе. Я напишу жалобу в магазин, что они отбивают аппетит у моего парня, скармливая его сладостями. — Не выдумывай. Они, действительно, вкусные, а ты вредный. Продам тебя в рабство и буду наслаждаться сырками. — Ах так, — Феликс сгребает воду двумя ладонями и направляет её в лицо Хёнджина, пену пытается запихнуть в рот и шлёпает по руке, — вот уйду и будешь плакать без меня. Чес слово. — Да кто тебя отпустит, гном мой, — Хёнджин прижимает Феликса ближе, целует везде, куда дотягиваются губы, слышит тихое «дурак» и «как же ты надоел мне», — люблю.

***

Хёнджин любит осень и зиму, прогулки, когда на улицах безлюдно, всеобщее внимание, стебать, грустные песни, кофе, энергетики, четыре сигареты в день. Феликс же ненавидит постоянные расспросы, запах табака, жару, большие компании, кислое и обтягивающие майки. — Куда мы едем? — В океанариум. Феликс скидывает ноги с бардачка, цепляясь руками за правое предплечье Хёнджина, и вскрикивает что-то наподобие «ты не шутишь?», «а можно будет потрогать ската?», «мой мужчина самый лучший». В ответ получает трепание по голове и просьбу не сжимать так сильно руку, иначе аварии не миновать. Феликс слушается, а глаза блестят до ужаса, любуются профилем родного человека. Теперь пальцы поглаживают крепкое бедро. От коленки к паху и обратно. Хёнджин не против, только просьбы прекратить всё ещё тихо слетают с сухих губ. — Знал бы, как сильно я хочу поцеловать тебя. Ты за рулём — отдельный вид искусства. — Натворишь делов, непослушный мальчик, — Феликс сразу понимает в чём дело. Организм Хёнджина реагирует на его слова, действия, да и на него в целом неисправно. Заводится на раз два, — лучше остановись. Феликс хмыкает, оставляет поцелуй на бедре и начинает рассказывать о том, что прочитал в интернете. От растишки вовсе не растут, что родился он в год белого металлического дракона, а тип личность вновь сменился с «enfp» на «enfj». Бормотал возмущения и удивления: «Гороскоп говорит, что мы будем счастливы, если не утратим интерес друг к другу. Да наш интерес будет похоронен вместе с нами, не иначе». «Моя мама сказала, что урожай в этом году говно полное. А я так хотел домашних фруктов». «Когда мы уже досмотрим последнюю серию бриклберри?» «Та анимешка, которую посоветовал Джисон, не зашла. Там сплошная драма. Как я её ненавижу». «Вау, посмотри! Откуда тут альпака?» «Коммуналка в этом месяце вышла меньше, чем в прошлом. Мы так сможем накопить на новый велосипед». «Мой брат порвал штаны посреди рабочего дня. Знаешь как? На стуле был гвоздь, он зацепился и ходил с дырявой жопой» «Да я не в том смысле имел ввиду под ‘дырявой жопой’. Не смейся, придурок. Скоро у тебя такая будет» Так и оказались в океанариуме. Протиснуться сквозь толпу слишком трудная задача. Потные тела, оттоптанные мыски обуви, чьи-то чихи, громкие разговоры. Феликс тянется к Хёнджину, — который, к слову, 185 сантиметров, а сам он 171, — чтобы прошептать на ухо «хочу к морским звёздам». И они идут, цепляясь указательными пальцами друг за друга. Кожа к коже — это важно. Родной человек рядом — тоже важно. И вдвоём касаться морской звезды — важно. — Хочу завести морскую звезду, — Феликс обыденно говорит о своих желаниях, не думая о том, что они могут казаться странными для остальных. Его не волнует. Хочется и всё. — Лучше ежа, — Хёнджин вытирает мокрую руку о рукав феликсовой футболки, мгновенно строя извиняющееся лицо, — назовём его Игли. Это первое, что пришло в голову. Феликс смеётся, но довольно кивает, — а фамилию чью дадим? Ли или Хван? — Джисона. Хан Игли, по-моему, звучит. — Ты такой ненормальный. Хочу банановое молоко. — Почему ты вспомнил о нём сейчас? — У тебя в машине был запах молока. Это ещё с того раза, когда мы ездили к твоей маме? — Видимо, да. Просто кое-кто решил, что полезть на задние сиденья, держа в руках пачку, было хорошей идеей. Я тебе пальцы откушу в следующий раз. — Не откусишь. Слишком любишь меня. Хёнджин закатывает глаза, никак не комментируя подобное, и идёт к скатам, таща за собой человека, застрявшего где-то внутри и надолго. И речь вовсе не о толпе. Смотрели, трогали, гладили. А потом в машине целовались до покраснения губ и сильных укусов. Хёнджин грубоват, а Феликс льнёт к нему со всей своей нежностью. Баланс найден. Горячая кожа под холодными ладонями, зрительный контакт и дыхание в унисон. — Твой член упирается в меня, — Феликс не жалуется. Констатирует факт и трётся, поглощая больше ощущений. Ему хорошо вот так, сидя на Хёнджине, с его руками вокруг талии, с тягостными поцелуями и тихим рыком. — Блять, ты сам знаешь причину, — услышав лишь фырк со стороны, Хёнджин сильнее прижимает Феликса к себе, дабы знал, что не до игр сейчас. И они продолжают целоваться. Губы к губам, к ключицам, к соскам. А потом выше. Шея, подбородок, мягкие щеки, аккуратный нос, брови. Ведёт. Два года прошло, а реакция неизменная. Так правильно, так по-настоящему. И три пальца, растягивающие вход, и проникающая внутрь головка, и стоны, и влажные тела, и громкое на выдохе «Хёнджин» и «Феликс», и сплетённые пальцы, и откинутая голова тоже правильно. Тоже по-настоящему. — За банановым молоком? — Так точно, душа моя.

***

август — Нет, серьёзно? Сказано же, что по выходным заказы не беру, — Феликс пинает домашний тапочек в сторону тумбы, потирает лоб, — а они только в такие дни и пишут. — Очередной клиент? — К чёрту. Отвечу в понедельник, а сейчас поехали в парк. Хёнджин подходит ближе, целуя в макушку. Прикусывает седьмой позвонок и шепчет «я сумку с продуктами собрал, осталось покрывало найти». А Феликс вспоминает. Тридцатое июня два часа ночи, окна нараспашку и «нравишься мне. часто думаю о нас вместе». Поцелуй, «ты мне тоже», поцелуй, «еда в багажнике. время пикника», поцелуй, клубника с рук Хёнджина, поцелуй, «останься на ночь», поцелуй, «только не делай больно», поцелуй, «с ума сойти». Поездка в привычной машине, только подушек чуть больше стало — «одна под голову, вторая под спину, а третья полетит в тебя», «а, точно! четвертую обнять» — потому что Феликс захотел, а Хёнджин влюблён. Ноги опять на бардачке, в руках стакан латте с карамелью, играет BANKX — Weekend6. Клетчатый коврик расстилается в отдалённой от других людей зоне. Сэндвичи с ветчиной, порция токпокки, гранатовый сок, ванильные сырки, пачка чипсов. Хёнджин в своей белой рубашке, не застёгнутой на две пуговицы сверху и подвёрнутыми рукавами, ложится головой на колени к Феликсу. А тот кормит, перебирает пальцами волосы, касается хмурых бровей, гладит щёку, рассматривает родинку под глазом в двухтысячный раз. — Невероятный, — тихо-тихо, чтоб слышал лишь один человек, тянется губами к другим, родным. Вместо ожидаемого столкновения двух лебедей, что несут в себе вечную любовь, слышится «блять», неслабый удар лбами и малиновое пятно на белоснежном хлóпке. — Я забыл отставить сок, чёрт, — Хёнджин трёт пятно, делая ситуацию плачевнее. А Феликсу хочется. Хочется вкус губ ощутить. Хочется почувствовать желание. Хочется укусить до звёзд в глазах. Мало мало мало. — Иди ко мне. И кто такой Хёнджин, чтобы отказать? Наваливается сверху, придерживая пепельный затылок, смотрит в глаза, боясь сделать вдох. Атмосферу портить страшно и осторожничать не получается. Вгрызается остервенело, переправляя свою любовь неугомонно, словно яд, противнику в чай. Никто не увидит их, если только не решит отыскать более безлюдное место нежели центр парка. Поэтому и тормозов нет, как и рамок приличия. Феликсу плевать, а Хёнджин продолжает любить. Маленькие ладошки обхватывают рёбра под тканью, прижимают ещё ближе, до касания грудных клеток, ноги скрещены за спиной. — В шею. Поцелуй туда, — Хёнджин целует. Один раз. Два. Тринадцать. Остался след, — новая метка любви. Как же хорошо. И сложно сказать, как долго они испытывали на прочность кожу друг друга. Как долго сливались воедино, не снимая одежды. Без пошлостей. Поцелуи и укусы, признания в любви и утопающий взгляд. Как по-другому? А можно. Так, как они любят. В кровати, где рядом стоит зеркало. Чтоб каждую эмоцию словить, каждое движение, каждый зрительный контакт. Выглядит красиво. По ним стоит писать картины. Только не забудьте о шрамах и проколах в ушах. У каждого по три. Символично.

***

Тошнота не покидала Феликса вплоть до обеда. Запах любимой еды тянул в туалет, заставляя желудок очиститься. Хоть уже и нечему очищаться. Отравление, да и только. Горячий чай маленькими глотками и к вечеру всё придёт в норму. hyunj всё ещё тошнит?

flx

увидел по телевизору рекламу йогуртов и туалет вновь принял гостя с распростёртыми объятиями

hyunj давай запишу к доктору? не нравятся твои страдания

flx

перестань загоняться, к твоему приезду всё наладится

и вообще, я скучаю

очень жду дома

hyunj скоро уже буду звони в случае чего К вечеру легче не стало. Феликс хотел выблевать лёгкие. Виноваты чипсы, не иначе. А стоящий на пороге комнаты Хёнджин прожигает взглядом. — Доктор Ким подъедет в течение двадцати минут. — Хван, ты слишком переживаешь, — Феликс недовольно стонет, швыряя подушку в любовь всей своей жизни, — обыкновенное отравление. — Не упрямься. И доктор приехал, и не отравление это вовсе. Бе-ре-мен-ность. Вот те раз. Феликсу двадцать один, Хёнджину девятнадцать. Выписка о витаминах валяется на изголовье кровати, наставления встать на учёт и сбежавший «успокоить нервы» недопапаша. Дурдом. Феликс касается оголённого живота, стоя перед зеркалом. Ну надо же, абсолютно гладкий. И разве там, внутри, может кто-то жить? Рвотный позыв отвлекает от «интересного» занятия. А Хёнджин вернулся в полночь. С теми самыми витаминами.

***

Феликс стоит возле кабинета врача, пора бы зайти, но страшно. Сейчас беременность либо подтвердится, либо же можно пожить ещё свободно. И не надо осуждений. Ему двадцать один, а Хёнджину девятнадцать. Врач говорит «пять недель, плод развивается отлично, снимки узи будут вложены в карту и встать на учёт можно в соседнем кабинете». Феликс спрашивает про прерывание беременности. Ему рассказывают о видах и последствиях, о рекомендациях и «сейчас будем делать?». Отрицательный кивок головой, побег с кабинета и чёрно-белый снимок в руках. Да, не смог. Страшно потому что. Он ни разу не прибегал к хирургическому вмешательству, а тут сразу и серьезно. А ещё новая жизнь внутри. Осознание не настигло Феликса, но внутри что-то нещадно скребёт. Головастик, наверное. hyunj ну?

flx

головастик развивает в срок

hyunj куплю вам персиковый сок И улыбка на лице расплывается до ушей. Вечером они пьют сок, Хёнджин жарит курицу, переодически целуя плоский живот Феликса. — А ему не тесно будет там расти? — Я вроде не жаловался, когда жил внутри мамы, а ты? — И то верно. Курица была вкусная, Феликс на коленях Хёнджина лёгкий, а тошнота отпустила.

***

сентябрь Сегодня в западной части Сеула намечается выставка какого-то художника; Хёнджин следит за его творчеством более пяти лет. Да, он любитель искусства, начиная картинами и заканчивая песнями, а точнее казантипом. В первый месяц отношений Хёнджин потащил Феликса на подпольный рейв. Честно говоря, тот ахуел знатно. Похоже на тусовку, только в каком-то подвале, расписанном граффити. Из состояния «ахуй» Феликс перешёл в «я не хочу уходить». Дрыгаться под музыку без слов рядом с любимым, невпопад, размахивать руками, а потом быть прижатым к стене и долго целоваться — та ещё утопия. Хёнджин тогда не отлипал от губ Феликса всю ночь, на утро проснулись с двумя варениками. А сейчас они вызывают такси, потому что машина в ремонте. Феликс надел кожаную куртку Хёнджина, а тот чёрный свободный пиджак. Он в очередной раз осветлил волосы. — Когда будет расти живот? — Завтра. А Феликс сам не знает когда, вот и стебёт Хёнджина. Тот, в свою очередь, прижимает к себе, имитирует укус в макушку. Уведомление на телефон. — Пойдём, машина возле подъезда. В салоне автомобиля они переглядываются, много шутят, Феликс оставляет поцелуи на щеке. Руки остаются сцепленными даже тогда, когда они ходят по галереи. Хёнджин вообще любит дадаизм; ему по душе всё нестандартное. Внимательно разглядывает картину где на лице налеплены разные глаза, брови, да и к тому же неровно. Феликс не понимает смысла, но наслаждается вместе с любимым человеком. Это интересно. — Хёнджин-а, что это означает? — Ну, каждый по-своему интерпретирует. — А ты как? — Я склоняюсь к тому, что человек — слишком сложное существо, нестабильное, изменчивое. То есть, ты видишь, что глаз находится на щеке? Дождавшись ответа, он продолжает. — Это к тому, что без разницы, где находятся глаза, хоть в привычном для нас месте, хоть нет, каждый из нас владеет своим взглядом на мир. Вот даже сейчас, ты видишь что-то непонятное, неизвестно, а я же замечаю каждую деталь в этой картине и могу дать им своё объяснение. Если же мы спросим автора, то он скажет, что здесь вполне себе цельное лицо, такое у каждого второго человека. Это я к чему. К тому, что все мы видим мир по-разному и у каждого из нас свой способ показать, как именно мы видим. — А, понял. — Душа моя, это лишь интерпретация от меня, ты можешь увидеть другой смысл. — Если всматриваться серьезнее, то можно сказать, что картина отражает, что каждый из нас состоит из частей. У кого-то вместо глаз может быть пустота, а рот будет в виде бабочки. Да, это пересекается с тем, что ты говорил, но если добавить к этому и мои мысли, то можно копать ещё глубже. — Вот видишь, солнце. Вырастил гения. — Девятнадцатилетний Хван Хёнджин, ага. — Стукнуло тебе двадцать два вчера, с тех пор душновато стало рядом с тобой. — Ты совсем попутался? — Шучу, шучу. Я люблю тебя, знаешь? — Знаю, но головастика сегодня гладить не дам. — Буду его целовать тогда, про это ты ни слова не сказал. Феликс шлёпает по заднице Хёнджина, тянет к другой картине. Так и проводят полтора часа в галерее, ища смысл в каждой картине. За окном пустился дождь. Такси подъехало через десять минут. Парни не сильно промокли, но даже если бы и да, то не важно. Настроение хорошее; так всегда, когда они рядом. — Первая работа понравилась больше всего. — Мне тоже. Давай купим её? — А так можно? Хёнджин посмеивается, целует Феликса в висок, говорит «да». Недалеко от дома они застряли в пробке. Дождь усилился, вплоть до ливня. Гром и молния. — Побежали? — Заболеешь, головастику не понравится. — Не так холодно на улице. Да и душ горячий примем. Хёнджин расплачивается с таксистом, и парни выбегают из машины. Вся одежда моментально становится мокрой, хоть выжимай. Они сплетают руки, несутся по тротуару. — Беременный я, а медлишь ты. Будто соревнования по бегу; разница в несчастные десять сантиметров. Феликс в выигрыше. Возле подъезда Хёнджин подхватывает его под бёдра, тычется носом в шею. — Ты чего? — Давно на руках тебя не держал. — Вчера. — Говорю же, давно. Феликс кладёт ладони на любимые щёки, смотрит прямо в глаза и целует. Нежно, без лишнего напирательства. Сзади сверкает молния. А потом горячий душ на двоих, неторопливый секс с тягучими поцелуями, ужин, разговор с головастиком и сон.

***

декабрь Предновогодняя суета — любимая пора Феликса. Он в целом любил декабрь. Мандарины, гирлянды на окнах, первый снег, шерстяные носки. Живот уже хорошо видно, пять месяцев, в конце то концов. Хёнджин, когда начал замечать увеличение, то паниковал — не разорвётся ли кожа, если головастик так и продолжит расти. Феликс успокаивал его на протяжении недели. Теперь Хёнджин ещё чаще разговаривает с животом: «Ты папе больно не делай» «Тебе удобно внутри?» «Твой отец сегодня сдал зачёт и получил зарплату на работе. Завтра с папой купим тебе коляску» «Головастик, когда начнёшь стучать ножками по животу, то зови меня». Феликсу было и весело, и мило. Чего уж скрывать, он радовался. Хёнджин сильно любил их головастика. Они думали над именем. — Раз у нас будет сын, то и имя мужское. — Хёнджин-а, ты такой умный, мне повезло. Сначала тот не понял, что сказал не так, а потом дошло. И то верно, не назовут же мальчика Соён или Рюджин. — Мне нравятся имена Тэхён, Бэкхён и Бомгю. — Душа моя, я знаю о твоей любви к айдолам, но давай что-то другое? Феликс хотел поспорить, сказать, что будет у них Тэхён, но подумал и да, сегодня нравится, завтра нет, так что прислушался к Хёнджину. — Кан или Лиён. — Лиён. Остановимся на этом? — Хван Лиён. Красиво. — Хван Ёнбок или Хван Феликс. Феликс положил руки на живот и открыл рот в букве «о». — Это..? — Мужем моим будешь? Хёнджин достаёт с рюкзака бургер с курицей — в последнее время Феликс ест их чуть ли не каждый день — а внутри кольцо. Феликс начал плакать. А потом целовать, снова плакать, семнадцать раз сказал «да», и они занялись любовью. Их накрыло чувствами с такой силой, что Феликс просил Хёнджина о втором ребёнке. — Давай первого дождёмся. На сегодняшний день Хёнджин уехал в командировку на пять дней. Феликс отпускать его не хотел. Сел на пол и вцепился в ногу Хёнджина. Держал до самого выхода. Тот его и успокаивал, и целовал, и обещал звонить по три раза за сутки, но ни в какую. Пришлось оставлять плачущего парня одного; тогда заплакал и Хёнджин. Все эти пять дней Феликс ходил мрачнее тучи. Съел три банки мороженого, и спасибо, что не заболел. Накупил несколько пакетов новогодних украшений; всё пришлось нести Джисону. Они и ёлку поставили, и посмотрели, как проходят роды; Хан чуть сознание не потерял; и даже приготовили шоколадные кексы. Но Феликс продолжал думать о Хёнджине. hyunj как мой муж и головастик?

flx

мы скучаем

Лиён пинаться начал

*видеофайл*

На видео малыш ножкой толкается в живот Феликса, а тот говорит «буйный. весь в тебя». Хёнджин в тот вечер пересмотрел десятисекундный отрывок сотню раз. Домой захотелось ещё больше. И когда удалось приехать обратно, он не отрывался от Феликса и головастика ни на минуту. Целовал двоих. — Как же я вас люблю. И в этой, и в следующей, и ещё других семи жизнях они будут вместе. Хёнджин, Феликс и их головастик.