Перевёрнутая пешка опаснее копья

— Если бы вам понадобилось убрать кого-то высокопоставленного, то что бы вы сделали? Аято завершает ход и даже вполне искренне изображает удивление. Этот несчастный из комиссии Тенрё либо настолько самоуверен, либо настолько в отчаянии. Оба варианта по-своему увлекательны. — Т-теоретически, конечно же, — добавляет господин Ясуда, выдавливая из себя улыбку. Такую же, как он сам, фальшивую. Господин Камисато принимает её почти с восторгом, ведь эта игра обещает быть куда интереснее той, что развернулась на шахматной доске перед ним: он и так простил противнику уже два кинтэ. — Теоретически, значит, — Аято задумчиво склоняет голову, — кого-то вроде сёгуна Райден? — Нет-нет! Не… настолько. — Тогда главу одной из комиссий? Господин Ясуда кивает, выдерживая взгляд, хотя только что был белее рисовой бумаги. Что ж, наглости ему не занимать. Пожалуй, можно поиграть с ним ещё немного. — Зависит от того, как сильно этот кто-то мне мешает. В одном случае хватит и простого шантажа, а в другом и убийства будет недостаточно. Подрагивающей рукой господин Ясуда приглаживает тёмные с проседью волосы, вторая покоится на колене. Ему бы сделать ход — продолжить обе игры, чтобы развлечь Аято хоть немного. В отличие от него, господин Ясуда не знает, что исход обеих давно предрешён. Партия в сёги была проиграна ещё на пятом ходу. То же касается и той, второй игры, однако Аято готов дать противнику шанс. В его же интересах им воспользоваться. Иначе… — Вы и правда меня понимаете! Меньшего от молодого господина Камисато я и не ждал, — смеётся он, однако Аято чувствует его страх. Безумный, на грани истерики. Потрясающе. — Так как бы вы его убили? Сорвавшуюся с его языка конкретику Аято оставляет без внимания, поглощённый азартом. С ним всегда так, когда на кон поставлена собственная жизнь. Присланные господином Ясудой наёмные убийцы не смогли развлечь Аято, однако происходящее сейчас вполне тянет на компенсацию. Нет ничего ужаснее, чем заставлять господина Камисато скучать. — У него серьёзная охрана? — Да. Да, очень серьёзная, — кивает господин Ясуда. Он решил так из-за четырёх смертей? Нет у Аято охраны. Господину Ясуде стоило раскошелиться на наёмников получше: последние не справились даже вдвоём и, между прочим, испортили не только ширму ручной работы, но ещё и романтическую ночь, которая должна была вылиться в романтическое утро. Ещё слишком свеж в памяти образ Томы. Его распущенные волосы, обнажённые руки и не менее обнажённый торс, брюки, едва держащиеся на бёдрах — не более чем препятствие на пути к желаемому. От препятствий Аято привык избавляться. Ему хотелось видеть лицо Томы ближе. Упиваться чужим удовольствием, заставить губы приоткрыться в стоне, сделать так, чтобы он умолял. Вместо этого ему пришлось наблюдать тревогу, тут же сменившуюся осуждением. Вообще-то это на Аято здесь покушались. — Уверен, вы могли расправиться с ними менее… кроваво, — вздохнул тогда Тома, присаживаясь на корточки возле залитого красным обвисшего полотна. Возможно, Аято лишь показалось, что испорченная ширма огорчила его управляющего чуть больше, чем пара трупов под ногами. — Что если я запаниковал? — Вы никогда не паникуете. — Тома устало вздохнул, увидев, как Аято протёр окровавленное лезвие рукавом шёлковой юкаты. Из вредности, конечно же. — Чем они успели вас разозлить? Будто он не знает. Больше скуки молодой господин Камисато ненавидит вмешательство в свои планы. Выбери эти двое любой другой день, их смерть была бы более быстрой и менее болезненной: всё же Аято не лишён сострадания. Любой другой, кроме сегодняшнего. Когда вечно занятой господин Камисато освободил целый вечер, когда пол до кровати устелен лепестками камелии, когда тонкий месяц луны прикрылся лёгкой тканью облаков, а сам Аято — лишь юкатой, в ожидании совсем неделового визита своего управляющего. «Разозлили» — достаточно мягкое слово. Он был в ярости. Этим двоим повезло, что даже в таком состоянии на первое место господин Камисато ставит заботу о сестре; не бойся он разбудить её, Аято заставил бы их страдать. Отреза́л бы от них по кусочку, пока ему не надоело бы слушать крики. Бросил бы их на съедение собакам, или… Тома прикоснулся к плечу, оголённому шёлком. Заглянул в глаза — так, как умел только он. Будто впустил в свой мир, где тихо и спокойно. Где золотые лучи греют изумруд травы, где её качает ветер, превращая в ласковое море. Место, в котором Аято свободен. По-настоящему свободен. Совсем не величественно он уткнулся носом в чужую шею. Вдохнул свежий запах розового мыла. Прижался всем телом и расслабился только тогда, когда успевшие стать родными руки легли на его талию. — Ты долго, — проворчал Аято, водя кончиками пальцев по кромке брюк. — И даже не помылся как следует. Услышал Харан и сразу бросился к вам в комнату. — Услышал… мой меч? — У меня острый слух. Вряд ли вы решили потренироваться в ночи, так что, — Тома виновато улыбнулся, — в общем, я рад, что с вами всё в порядке. А теперь позвольте мне приступить к работе. Под «работой» он подразумевал явно не ублажение своего господина: Аято с ужасом наблюдал, как Тома выскальзывает из рук, забирая с собой всё тепло, и поспешил ухватить его хотя бы за брюки. Тома на это вскинул бровь. — Нет, господин, мы не будем целоваться над трупами. Мне ещё нужно избавиться от тел и вымыть вашу комнату до того, как проснётся госпожа. Упоминание сестры немного привело Аято в чувство, но не успокоило. Он до сих пор в бешенстве, если честно. И если господин Камисато чего-то не умеет, так это — прощать. Господин Ясуда всё ещё смотрит на него в ожидании ответа. Красная куртка Томы мелькает за окном — похоже, тот возится в саду. Что ж, двое наёмников сгодились хотя бы на удобрения для цветов, однако этого мало. А вот у непревзойдённого господина Камисато наконец-то появляется план. — Тогда я бы подкупил кого-то из прислуги, — Аято прячет усмешку за прижатыми к губам костяшкам пальцев, — кого-то особенно близкого. — Но если его люди ему верны? — У всего есть цена, — отрезает он, возможно, слишком жёстко. — Даже у верности. Кинтэ. — Что? — Партия. Вы оставили короля под шахом. — Ох, действительно, — господин Ясуда чуть склоняет голову, — я проиграл. Это была действительно интересная партия, молодой господин. Надеюсь, мы сыграем как-нибудь ещё. — Был бы рад, — так же врёт Аято в ответ. Со второй игрой тоже пора заканчивать. Но, в отличие от шахматной партии, господин Камисато надеется получить от неё чуть больше удовольствия. Поэтому оставляет короля под шахом сам.

***

Благородный господин Камисато жаждал мести. Хотел видеть, как это ничтожество, невесть как попавшее в комиссию Тенрё, унижается в попытках получить расположение Томы. Последние дни Аято жил фантазиями о том, как далеко сможет зайти Ясуда: Тому никогда не интересовали деньги. Что тот ему предложит? Должность? Земли? Может, свою дочь? Аято хотел бы, чтобы этот великовозрастный лоб ударился оным о землю, вымаливая помощь. Только когда Тома согласится, старик наконец-то скажет, что помощь нужна с убийством главы комиссии Ясиро, Камисато Аято — его, Томы, хозяина. И вот тут начался бы второй акт придуманной им пьесы, которого Аято, признаться, ждал даже больше. Он представлял растерянное лицо Томы. Его по-детски распахнутые глаза, нервный смех, попытки перевести всё в шутку и натянутую улыбку, которая совершенно ему не шла. Да, он точно решил бы, что это розыгрыш — и тут Ясуда перешёл бы в наступление: начал бы петь об общем благе, которое возможно только при новом главе комиссии Ясиро, о необходимых жертвах во имя мира и о лучшем будущем, на что наверняка клюнул бы любой другой управляющий, не будь он Томой. Старый хрен Ясуда не знает Тому так, как знает его Аято. Не знает, что у него нет и шанса, и тем забавнее будет наблюдать за тем, как всегда добрый со всеми Тома будет отказываться, даже тут стараясь никого не обидеть. Потом господин Камисато, разумеется, появился бы собственной персоной. Сказал бы, что оказался рядом совершенно случайно, и так же случайно слышал весь разговор. На Ясуду плевать, в общем-то, а вот Тома бы наверняка бы покраснел, как всегда очаровательно. Начал бы оправдываться, хоть оправдываться ему и не за что, заверять хозяина, что он бы никогда, и это была бы справедливая месть за то, что в тот единственный выходной Аято Тома предпочёл ему уборку. Однако даже господин Камисато, бывает, ошибается. Нет ни привычной кроткости, ни смущения — только ярость. Тихая, самая опасная из всех. Предплечье давит горло господина Ясуды, прижимает того к задней стене чайного дома. Вторая рука сжата в кулак, и не пустить его в ход наверняка стоит Томе очень многого. — Если я узнаю, что ты хотя бы попытаешься навредить клану Камисато — а я, уж поверь, узнаю — то, клянусь, я уничтожу и тебя, и всё, что тебе дорого. Это понятно? Голос Томы — холодная сталь. Клинок, не знающий жалости, что держат в бархатных ножнах. Ясуде не повезло узреть его лично, и не похоже, что он этому рад. — Д-да, прошу, я больше никогда!.. Тома отталкивает его в сторону, не скрывая отвращения. Пока Ясуда сбегает, Тома прислоняется к стене сам, чтобы перевести дыхание. Растирает запястья, как всегда делает, пытаясь успокоиться, и взгляд зелёных глаз, в которых Аято всегда находит покой, сейчас — глубокая пропасть, выстеленная острыми кристаллами. К несчастью, Аято никогда не боялся пораниться. — Господин?.. — успевает только удивлённо вздохнуть Тома прежде, чем Аято прижимается к его губам, скрывая поцелуй от случайных прохожих рукавом кимоно. Всё потом. Аято нужно попробовать ярость Томы на вкус. Впитать в себя всё пламя, превратив его в окутывающий пар. Проверить остроту самому прежде чем та снова станет мягкой гладью. Тома отвечает не сразу. Он вообще отвечает неохотно, и словно не знает, куда деть руки. Прекрати. Я видел твою тёмную сторону. Думаешь, меня можно напугать этим? Аято не говорит это — вкладывает в поцелуй, в прикосновение к щеке, в то, как прижимается к нему всем телом, уверенный, что Тома поймёт. Пожалуйста, пусть поймёт. Ладони на пояснице заставляют Аято улыбнуться. Так-то лучше. — Нет, ну вы слышали? — ворчит Тома в передышке, — этот старый хр… — Да плевать. Я тебя слышал. Это было очень, м. — Странно? — делает он попытку. — Возбуждающе. Пусть Тома закатывает глаза сколько угодно, но Аято видит, как краснеют его уши. Так не пойдёт. — Твоя преданность заслуживает награды, — шепчет он на грани слышимости, проводя пальцами в перчатках по краю чужих брюк, — и моих извинений. — За чт?.. Ах! Опустившись на колени, Аято тянет за собой и надоевшие ему бесформенные штаны. Давно стоило заказать для Томы что-то обтягивающее. Впрочем, даже сейчас сосредотачиваться при нём на работе та ещё задача, и, наверное, лучше не усугублять. А вот углубиться можно, и Аято вбирает чуть отвердевший член в рот насколько позволяет рвотный рефлекс. — Нас могут увидеть! — шипит Тома сверху, вцепившись Аято в волосы. В смягчившимся было взгляде плещется раздражение. Да. Вот так. Покажи мне это снова. — Значит тебе надо поторопиться, — парирует господин Камисато, с улыбкой надрачивая член своего управляющего. Контраст светлой кожи и чёрных перчаток сводит с ума. Открывшуюся розовую головку так и тянет вылизать; Аято не привык себе отказывать. Язык, голова, пальцы — он использует всё, чтобы довести Тому до оргазма, и делает это вполсилы. Оставляет на краю, размыкая губы. Делает вид, что ему нужна передышка, пока Тома зажимает себе рот обеими руками. Так боится быть услышанным? Вдохновлённый, Аято отсасывает ему снова. Влажно, глубоко, и выпуская изо рта с громким причмокиванием. Что ты будешь делать теперь, м? — Господин, — с трудом выдыхает Тома, — вас услышат!.. — И что с того? Их правда могут заметить. Посетители чайного дома, прохожие, да хоть дети, решившие поиграть в прятки, и Аято плевать. Его интересует только Тома. Первородное всепоглощающее пламя, которое столько лет оберегало его дом тёплым огнём в очаге. Покажи мне снова. Тома зол, и он великолепен в этом как никто. Обнажившиеся белые зубы, впутавшиеся в волосы пальцы, и это выражение лица, странным образом сочетающее в себе раздражение и любовь. Искреннюю. Эгоистичную. Такую же, какую чувствует к нему сам Аято, позволяя без всякого стеснения трахать себя в рот. Заставляя себя держать глаза открытыми, чтобы запомнить каждый миг, каждый оскал, каждую микровспышку боли, когда Тома тянет за волосы слишком сильно. Когда толкается членом в заднюю стенку горла. Когда вжимает носом в свой пах, кончая, и Аято едва не захлёбывается семенем. Даже после того, что устроил его господин, Тома поднимает того на ноги и поправляет ему одежду. Смахивает с белых щёк выступившие от кашля слёзы. Ласково целует родинку под уголком губ. Тяжело выдыхает, пока Аято пытается вернуть себе способность думать. — Не делайте так больше, — серьёзно говорит Тома. — Твоя обеспокоенность моей репутацией… — Нет, — перебивает он, — дело не в… Я не могу позволить кому-то видеть вас таким. Хочу, чтобы это было только для меня. Аято моргает, не сразу улавливая смысл. Тома же растирает ладонью шею у затылка, выдавливая из себя слабую улыбку. О, Архонты. — Я не такой хороший человек, как вы обо мне думаете, — продолжает Тома, и Аято не слушает. — Да. Ты даже лучше того, что я вообще мог себе представить. Теперь очередь Томы удивляться; Аято же подхватывает его под руку и вновь говорит почти в ухо: — Пожалуй, на сегодня я тоже возьму выходной.