Амбивалентность

      Камни хрустели у него под ногами, также как кости хрустели под его безжалостной рукой. Жертва кричала, Стайлз наслаждался минутой абсолютной агонии.       Он повёл плечами чувствуя сладкий шлейф в воздухе, притягательный и заманчиво аппетитный.       Я могу жить только там, где есть свет, но я умру, если свет озарит меня.       Стайлз полагал, что выдержка — дело великое, но также и отстойное. Видеть, ощущать, то чего жаждешь, и не брать? Не-е-ет, он был ненасытен, неуправляем и не хотел себя сдерживать. Чего ради? Его честь давно была запятнана смехом от проказ и кровью случайных — и, что ж, не совсем случайных — жертв. Хвосты извивались, полные силы, власти и голода, а руки чесались прикоснуться, впитать, почувствовать.       Всего-то капля смерти — и еда подана. Никаких увёрток, обмана и скрытых мотивов. Отчего же тогда столько неверия в глазах Скотта? Почему Лидия кричит, с ужасом смотря на липкую, горячую, такую сладко-знакомую кровь на его руках?       Ах, банши. Эти несчастные всегда кричат, когда видят смерть. Они должны были догадаться.       Наверное, стоило уйти, думает Стайлз запоздало. Они не понимают, никогда не поймут, Ногицунэ предупреждал его. Они смертные, не познавшие, глупые — такие, каким был Стайлз. Им чуждо брать, несмотря на сопротивление, облегчать жажду, им не подвластную и неутолимую. Они боятся даже смотреть, а ведь Стайлз всего лишь начал.       — Не надо! Пожалуйста.       Стайлз никогда не мог устоять перед этими глазами Скотта. Такие широко раскрытые, умоляющие, блестящие. Как у милого щенка, которого так и хочется погладить.       — Ладно.       Он отходит. Кровь подсыхает, стягивает руки и вызывает зуд. Стайлз пытается вспомнить, чувствовал ли зуд раньше, до того, как…       — Почему ворон похож на письменный стол? — Ногицунэ смеётся, роясь в его воспоминаниях. — Мы бы ужились вместе.       — Ты сумасшедший. Убирайся из моей головы.       Ногицунэ напевает что-то себе под нос, прежде чем склониться над Стайлзом, закрывая ему обзор на прекрасную луну и полночное небо, тёмное и бархатное.       — Нам надо закрыть этот гештальт, Стайлз. Решить, кто уйдёт первым.       — Разве ты не можешь решить за нас обоих? Я думал, в этом смысл одержимости.       Они молчали несколько долгих мгновений, смотря друг на друга. Гротескное, тёмное существо, нависающее над бледным, поддавшимся поражению смертным.       — Я думаю, мы могли бы сделать всё веселее. — Лис седлает Стайлза, садясь ему на живот и мешая дышать. Он немного елозит, прежде чем замереть, устроившись максимально удобно. — Сломать друг друга до неузнаваемости и вместе собрать наши осколки обратно, строя нечто новое.       — Кинцуги, — выдыхает Стайлз, чувствуя дрожь в руках. Вес Ногицунэ давит на него, прижимая к холодной земле, и не позволяет двигаться.       — Умный мальчик, — гривуазно мурлычет лис, склоняясь ближе. — Я собираюсь сломать тебя.       Стайлз неожиданно даже для самого себя поднимается на локтях и с вызовом смотрит в тёмные, полные безумия, веселья, боли глаза.       — Я тоже тебя сломаю, — уверенно говорит он. — Разорву так же, как ты разорвёшь меня.       Ногицунэ не протестует, только впивается в него острыми, длинными когтями, рвёт одежду и заливисто смеётся на его крики. Стайлз вгрызается в него в ответ.       Кажется, зуда не было. Раньше он вообще мало что чувствовал. Поэтому и захотел слиться с простым смертным — чтобы познать нечто ранее неизведанное и покрытое мраком.       Стайлз думает, что они где-то ошиблись, когда наблюдает за Эллисон, склонившейся над окровавленным телом.       — Жива. — Девушка твёрдыми руками достаёт телефон и набирает номер скорой помощи. — Она жива, Скотт. Ногицунэ не убил её.       Им кажется, что они не впишутся. Он смотрит на друзей — на своих друзей? Разве они не пытались убить его? — и видит отторжение, опаску, страх. Разве они не должны любить его? Также, как он любит их.       — Мы не хотели вас огорчить, — хмурится он. Краем сознания, слабым и погребённым под слоями пыли и безысходности, Стайлз понимает, почему они ведут себя так. — Мы всего лишь утоляли голод.       — Стайлз, — начинает Скотт, но прерывает сам себя, рассматривая его со странной смесью ужаса и надежды.       Стайлз видит красное перед глазами, чует агонию за версту, но Скотт — его голос, запах, лицо — он заземляет. Напоминает о том, кем он был. Кто он есть.       — Хэй, Скотти, — улыбается он искренне, отмахиваясь от усиков теней, что вьются у ног, желая угодить. — Кажется, мы собрали сосуд из разных осколков. — Стайлз игнорирует непонимающие взгляды и смотрит на Лидию. — Мы использовали вместо лака хоши-но-тама.       Осколки не везде подходят. Где-то они наслаиваются, где-то — оставляют широкие, зияющие щели. Но результат выходит идеальным в своей хаотичности. В своём несовершенстве и беспорядке.       Лидия смотрит на него широко раскрытыми глазами. Стайлз пытается вспомнить, какого это — любить её.       У него не получается.

***

      Они не терпят Ношико. Клинки звенят, когда сталкиваются, а Они тонут в чёрном мареве теней, беззащитные против стихии, созданной бессмертным смертным. Ногицунэ всегда любил парадоксы, а Стайлз дополнил эту любовь тягой к неординарности.       — Мы помним, — шепчет он ей, напирая и сгибая её упрямство. — И тебе тоже следовало бы помнить.       Ношико слаба без хвостов, а Скотт разрывается между помощью матери Киры и другу, который может и не быть его другом вовсе.       — Ты другой, — спокойно констатирует Ношико, когда вместо убийства они отступают, пряча катану и ехидно скалясь. — Я вижу, что вас больше не двое. Ты убил мальчика?       Ногицунэ фыркает, с упоением пробуя на вкус боль, исходящую от Скотта, от Лидии и Эллисон, услышавших это предположение. Поглощать их боль также сладко, как чувствовать тепло их объятий.       — Мы одни, но нас двое. Мы выбрали быть целыми, нежели не быть вовсе, миссис Юкимура.       Ношико смотрит на него забавно приоткрыв рот в неверии. Стайлз считает, что подобной мести достаточно.

***

      Из всех них Дерек ведёт себя страннее всего. Он уходит, когда видит Стайлза, отворачивается, когда они едят, блаженно прикрыв глаза и не скрывая толстых чёрных вен, струящихся по их предплечьям.       — Мы не думали, что из всей стаи у нас будет больше всего проблем с тобой, хмуроволк, — делится Стайлз однажды, заметив, как вздрогнул от шевелящихся в углу теней Дерек. — Мы не причиним тебе вреда, ты же знаешь.       Дерек не отвечает. Он смотрит на Стайлза с такой мучительной обречённостью, что Стайлз чувствует на языке её вкус.       Оборотень всматривается, ищет что-то, что либо удовлетворит его, либо введёт в ещё большее уныние. Стайлз улыбается, стараясь его подбодрить, и улыбка выходит неловкой: такой, какая она всегда была перед слишком красивым и пугающим своими звериными повадками Дереком.       — Стайлз, — просто выдыхает Дерек, не сводя глаз с его губ, с этой нелепой, дрожащеё улыбки.       Стайлз кивает, с радостью замечая, что Дереку лучше.       — Так меня зовут, — ехидно тянет Стайлз, чувствуя в груди что-то волнующее, набухающее и пульсирующее. — А ты, должно быть, Дерек. Его Величество Хмуроволкость.       Дерек не сдерживает тихого смешка, и Стайлз готов взорваться от гордости, что переполняет его от того, что он стал причиной этой реакции. Столь редкой и оттого ещё более ценной.       — Так меня зовут, — дразнит его Дерек, и Стайлз смеётся.       Смех выходит замечательным. Чистым, звонким и пропитанным тем, что казалось забытым, — беззаботностью.