Сын маминой подруги

Самое ужасное, думает Гэвин, — самое ужасное, что ни одна сука этого не видит. Ой, говорят они, ой, какой мудила этот Рид! Какой сволочной расист — тиранит маленького бедненького андроида, который только-только оправился от революции и пришел в полицию защищать злых и неблагодарных людишек. Ну да. Срань господня. Гэвин сжимает зубы так, что они начинают ощутимо крошиться, когда «бедненький андроид» ловит его полный ненависти взгляд и улыбается. Издевательски. — Чего лыбишься? — желчно спрашивает Гэвин, потому что невозможно же это терпеть, — прикалывают трупы? Труп, по мнению Гэвина, не способен никого приколоть, ибо надо быть очень альтернативным (или просто больным), чтобы прикалываться над недели три как утонувшим трупом… Но Коннор и есть. Альтернативный. — Я просто делаю свою работу, — елейно и совсем-совсем не конфликтно произносит тот, ну точно как маленький безобидный андроид (хотя он не маленький и не безобидный, и Гэвин сжимает кулаки). На которого наезжает — ага — без всякой причины мудила Рид. Ага. Гэвину орать хочется — но он, конечно, не орет. — Ну так и делай, — огрызается он, — облизывай его или что ты там делаешь обычно, пока мы все тут не охуели от вони. На самом деле, он знает, что там Коннор обычно делает — он вообще… интересовался. Надо же знать врага в лицо. Или в рот в данном случае, и это звучит как-то странно — не нравится Гэвину, как это звучит. — Отойдите чуть подальше, детектив, — услужливо предлагает Коннор, — и запах не будет вас беспокоить. Само дружелюбие, мать его Элайджу! Если бы только не улыбочка и не задранные в самой саркастичной манере брови — превращающиеся в нейтральную гримасу любезности, стоит Андерсону подойти. Гэвин открывает рот, чтобы ответить что-нибудь остроумное, что заткнет эту задницу хоть ненадолго, но тут Андерсон произносит сварливо: — Что ты опять доебался, Рид? — и в его глазах нехороший блеск, а все остальные смотрят на Гэвина — снова. Отлично, он выставил себя лохом, а чертов Коннор сияет, как монетка. «Иди сам что-нибудь оближи, — без труда читает Гэвин в его глазах и кипит, как вулкан, — например, мои ботинки». Не хочет Гэвин облизывать ботинки! Его все бесит. Бесит эта революция, и что всплеск преступности после нее привел к росту сверхурочных часов (и нихера не привел к росту зарплаты). Бесит, что все копы, которые еще вчера смотрели на андроидов как на говно, теперь строят из себя толерантных светочей и пялятся Коннору в рот в надежде на ласковое слово или улыбку. Наверняка и Гэвина отпихнут, торопясь облизать. Ботинки и не только. Еще бесит Фаулер, у которого вчерашняя печатная машинка теперь внезапно превратилась в работника месяца, сына маминой подруги и идеального копа. Идеального копа. Но больше всего Гэвина бесит сам Коннор. Неповторимо-замечательный Коннор, всегда в участке без пятнадцати восемь, всегда вовремя на совещаниях, всегда одет с иголочки и пахнет приятно (опасные мысли, опасные мысли!) после трех часов рейда по злачным уголкам и валяния в грязи. Коннор, которого все обожают. Который прямо сейчас ухмыляется Гэвину за спиной у Андерсона — да и вообще не скупится на завуалированные оскорбления и двусмысленные замечания, но только когда они хоть на минуту остаются одни. И никто не видит этого безобразия. — По-моему, ты просто зациклился, Гэв, — говорит Крис недовольно, потому что, кажется, Гэвин успел задолбать даже Криса своими жалобами. Но что он может поделать? — Кофе потрясающий. Как из кофейни, и если тебе это «гадость», то у тебя лично проблемы с головой. А баристу тебе сюда не подать, такому тонкому ценителю? Крис отпивает из чашки, пока Гэвин плавится. В ошеломлении тот набирает в рот из своего стакана — и едва не выплевывает дерьмо, которое кофемашина выдала ему всего за пару минут до того, как Крис вошел. Оглядывается — с места, на котором он стоит в кафетерии, как раз видно стол Коннора, и сам Коннор как раз за этим столом. Усердно работает, ублюдок, трудится на благо горожан без обеда и отдыха. Словно почуяв взгляд Гэвина (хотя дело тут может быть и не в телепатии, а в камере, подвешенной под потолком кафетерия), он поднимает голову и улыбается. Шевелит пальцами едва заметно — привет, дескать, — и Гэвин едва не взрывается на месте. Его уволят. Если он даст этому гаденышу в зубы, его уволят, точно! Но помнить об этом все труднее с каждым днем. Как? Как они все могут не видеть очевидного? — Он хакнул кофемашину, — делает отчаянную попытку Гэвин, — специально чтобы выставить меня идиотом! Крис качает головой. — Да вроде ему и стараться не надо. — Ну хочешь, сам попробуй! — Гэвин сует ему под нос стакан. Но Крис бережно прижимает свою кружку к груди и делает шаг назад. — Пожалуй, я воздержусь, — и он выходит, напоследок бросив на Гэвина опасливый взгляд. Коннор возвращается к работе — Гэвин видит! — но на губах у него по-прежнему глумливая улыбка. Сукин сын. Гэвин совсем не думает об этой самой улыбке, когда торопливо удовлетворяет себя вечером в душе — не-а, спасибо, ему хватает ежедневного дерьма, скоро у него вообще не останется ни нервов, ни самоуважения. Ни работы, потому что Коннор однажды доиграется, и Гэвин все-таки даст ему в зубы на глазах у всех. Даже Тина, старая добрая надежная Тина, и та не на его стороне! — Сдаётся мне, ты просто трусишь к нему подкатить, — безжалостно заявляет она с чем-то в голосе, похожим на презрительность, но где ей до Коннора, — а он тебя пошлёт за все твои выкрутасы. Гэвин задыхается от возмущения. Да он!.. Он никогда!.. И даже не думал!.. — Ты ненормальная, — цедит он. Но на Тину это, судя по всему, не производит ни малейшего впечатления — ещё и глаза закатывает, так она не впечатлена. Стерва. — То-то ты только на него и пялишься и только о нём и говоришь. — Да потому что он всех наебал! — взрывается Гэвин, — строит из себя не пойми что! Эдакого профессионала… — Он и есть профессионал, — встревает Тина. — И паиньку, который никогда не делает ничего плохого, — не уступает Гэвин. — И что же плохого он делает? — спрашивает Тина так невинно, что Гэвин попадается в ловушку. — Все! Все он делает плохо!.. Он внезапно выдыхается: у него внутри полный сумбур, и он даже своим друзьям не может объяснить, что тут не так и в чем проблема с Коннором. И на что бы Тина ни намекала, дело не только в этом — он знает. Он знает! Осталось только выяснить, в чем же дело. Так что в тот же день — и вовсе не потому, что боится передумать, а просто… да, он боится передумать! — Гэвин зажимает Коннора в крошечный кладовке с моющими средствами и прочим барахлом. Затаскивает туда, и Коннор не сопротивляется — наоборот, в его взгляде вспыхивает торжество, когда пальцы Гэвина смыкаются на его воротнике. Идеально чистом и отглаженном воротнике. — Нам надо поговорить, — заявляет Гэвин, стараясь звучать угрожающе. Будто Коннору не насрать. — Ну давай поговорим, — охотно отзывается тот, хлопая Гэвина по запястью и высвобождаясь из хватки. Надо же, никаких «вы» и «детектив». Рафинированность облезает с Коннора, как шелуха, и Гэвин только сильнее бесится. Черт, как же он взбешен! — Думаешь, я не вижу, что ты делаешь? — сквозь зубы выталкивает он: ещё не хватало, чтобы разнимать их сбежался весь участок, — строишь из себя идеального полицейского! Лишь бы показать, что ты во всём лучше меня! Коннор запрокидывает голову и коротко смеётся. — Я во всём лучше тебя, Рид. И нет, существует предел человеческому терпению. Рванувшись вперёд, Гэвин снова хватает его за воротник рубашки и встряхивает. — Чего ты добиваешься, банка консервная?! — шипит он. — Нахера тебе это представление? Думаешь, тебе зарплату повысят? Или надеешься, что меня уволят нахрен за расизм, а все тебе спасибо скажут, что избавился от мудилы Рида? Это так близко к его тревогам, что Гэвин на мгновение запинается и пропускает движение. Он впечатывается спиной в стену, гремит какое-то ведро, Коннор так близко, что Гэвин чувствует его. В его взгляде никакого ангельского спокойствия, которым он потчует всех этих идиотов. Нет, в его взгляде — что жить Гэвину осталось полторы минуты, и угадайте, какой ублюдок сможет выставить это всё несчастным случаем? Но Гэвину не страшно. — А ты не думал, Рид, — цедит Коннор, и его голос больше похож на змеиное шипение, — что ты реально достал со своим расизмом и своим дерьмом? Серьёзно? Серьёзно? — Это я постоянно издеваюсь над тобой, когда никто не видит? Да он ушам своим не верит. — О, зачем тебе трудиться, — Коннор только сильнее сжимает пальцы на его воротнике… и когда он успел схватить Гэвина за воротник? — У тебя язык в заднице не держится и когда все видят. И Гэвину… Гэвину вдруг становится едва ли не весело. — Будто это не на твой имидж пай-мальчика работало? — усмехается он, — чем ты недоволен? Коннор смотрит на него секунду. А потом наклоняется низко-низко, и его губы почти касаются уха Гэвина. У того мурашки пробегают по всему телу. — А чем ты недоволен, Гэвин? — шепчет Коннор, и ладно, это не мурашки, совсем не они, — чего тебе надо от меня? У Гэвина в горле пересыхает. Чего ему надо? Чтобы Коннор перестал язвить? Чтобы все перестали им восхищаться? Чтобы он перестал уже — будь он проклят, — быть таким идеальным? Все это и многое другое, чего Гэвин ни за что не скажет вслух. Но Коннор отстраняется, и в его чёрных в полумраке глазах Гэвин видит понимание, а на его губах — намёк на улыбку. Это тоже бесит, но кипит Гэвин не от ярости. — Ты знаешь, Рид, — говорит Коннор, улыбка становится шире — а еще он наклоняется ближе, и мурашки совсем выходят из-под контроля, — почему-то мне стало казаться, что мы ещё можем достичь компромисса. Путём переговоров. Гэвин сглатывает. — Длительных переговоров, — поправляет он, потому что у него многое накопилось. Очень много у него накопилось претензий, комментариев и предложений. Но дурак он будет, если откажется от компромисса.