Repetitio est mater studiorum

Веревки натирают запястья и лодыжки, мешок на голове мешает дышать. Синяки по всему телу ноют концентрированной болью. Фатуи — помойные крысы, нападают исподтишка, со спины, причем всегда с численным превосходством, хотя ей льстит неимоверно, что за ней послали едва ли не целую роту. Внезапный свет слепит, и она зажмуривается крепко. В груди бурлит любопытство вперемешку со страхом. Кого она увидит, когда откроет глаза? Только бы не Капитано и Пьеро, ради всего святого, только не они. — А, это снова ты, — в голосе чувствуется горечью нотка разочарования, когда она видит Дотторе, — как-то тебя слишком много, не находишь? Он посмеивается, насмешливо кланяясь ей. — Здравствуйте, миледи, — он кладет руки в карманы, — прошу прощения за столь грубый прием. Она стоит на коленях, и холодный пол кусает разбитые колени. Бровь выгибается сама собой. Как надоело, честное слово. — Удивительно, — он хмыкает, — как высокомерно может смотреть связанный по рукам и ногам человек. Право, я на секунду подумал, что это я стою перед вами на коленях, а не наоборот. — Замолчи хоть на секунду, — она презрительно кривит рот, — голова от тебя разболится. И Дотторе заливается смехом, запрокидывая голову назад и делая даже шаг назад. Смеется, смеется, будто анекдот услышал, и смех этот такой глухой, такой странный и неправильный, что приставляет нож к горлу. — Иногда меня пугает ваша ужасная неосмотрительность, — и уже через секунду он абсолютно серьезен, и голос его отдается холодом по спине, — неужто вам так хочется умереть? Она фыркает. — Хотел бы — убил бы еще давно. А ты каждый раз устраиваешь этот театр, ведешь со мной непринужденную беседу и отпускаешь восвояси. Дотторе пожимает плечами, садясь на край письменного стола и закидывая ногу на ногу почти с манерностью аристократа. — Что ж, что верно, то верно, но неужто вы можете видеть будущее? Откуда вам известно, что в этот раз уйдете живой? Она вздыхает, сжимая-разжимая затекшие руки. В его кабинете холодно. — Я тебе нравлюсь. Дотторе усмехается, доставая из-за пазухи серебряный ножик с аккуратной гравировкой и покручивая его в руке. — И снова верно, — кивает, — мне нравится тонкость вашего ума. Но знаете, иногда наступает такой момент, когда любимая игрушка начинает надоедать. Половина его лица скрыта маской, и она не видит его глаза, но смысла в этом в любом случае никакого — он же безумен, этот пройдоха, и по взгляду все равно не понять ничего. Он безумен, и ход его мыслей зачастую нелогичен и непоследователен. — Поэтому ты организовал все вот это? Чтобы поиграть в надоевшую игрушку? Он разочарованно цыкает языком несколько раз и качает головой. — Задали такое впечатляющее начало, чтобы с треском провалиться в таком простом диалоге, — лениво разводит руками, — разве я говорил, что вы мне надоели? Вы не сидели бы здесь, если бы это было так. Дотторе чуть улыбается, склоняя голову, и невидимый нож, приставленный к горлу, давит чуть сильнее. — Если бы не эти веревки…убила бы тебя прямо на месте, — цедит, морща нос. Ей не то, чтобы надоело, но тратить время на развлечение гениального безумца, — или безумного гения, — это не совсем то, ради чего она выделила бы время в своем графике. — Вот как? — Дотторе показывает зубы в заинтригованной улыбке. Он подходит к ней, металлически звеня ремнями и вставками пальто, и опускается на одно колено. Приближается к ее лицу, почти касаясь ее носа клювом своей маски. Она не знает, куда смотреть, поэтому смотрит на то место, где под маской скрыты глаза. Дотторе склоняет голову набок, показывая ножик. — Я мог бы перерезать вам глотку, миледи, — и в голосе его почти звучит радостная нотка, — но вас я вижу чуть выше, чем просто расходный материал. Вы могли бы…хм, гордиться этим? Хочется плюнуть ему в лицо, но она почему-то не делает этого. Дотторе легким движением разрезает веревки на ее лодыжках, и только после — на запястьях. Поднимается и все так же смотрит на нее сверху вниз. — Что же вы медлите? Она хмурится в непонимании, стоя все еще на коленях и растирая запястья. — Даже не попробуете убить меня? — поворачивается к ней спиной, — очень жаль. Очень-очень жаль. Она почти беззвучно бросается в его сторону, забывая даже, что безоружна. Ей не надоело, но по пышущей спокойной холодной надменностью физиономии хочется врезать до разбитых костяшек. Дотторе оборачивается в мгновение ока, будто вспышкой, и его рука сжимает ее горло быстрее, чем она успевает понять, что происходит. Рваный хрип. — Неожиданно, неосмотрительно, — чуть приподнимает ее, заставляя цепляться судорожно за его руку, — разочаровывающе. Но мне нравится, миледи. Не изменяете себе. Большой палец давит на глотку, и дышать становится тяжелее. Дотторе, кажется, наслаждается пульсацией ее артерий под своей ладонью. Тишина кажется звенящей. Он не отпускает ее и не двигается, смотря лишь, как она пытается вдохнуть и сжимает изо всех сил его руку обеими своими. Разжимает пальцы так же резко, и она обрушивается на пол, жадно глотая воздух и потирая шею. Откашливается, упираясь ладонью в холодный камень. Он снова не убил ее. Дотторе наблюдает за ней секунд восемь, прежде чем галантно подать руку. — Прошу, миледи, вам не пристало сидеть на ледяном полу. Она почти злобно хватает его протянутую руку и сжимает так, будто надеется сломать пальцы. Он усмехается и целует по-джентльменски ее ладонь. — Пожалуй, я погорячился. — Неужели? — спрашивает, плюясь будто ядом, но руку не вырывает. — Вы точно мне не надоедаете.