Лишь иллюзия.

В театре пусто. Нет ни души, которая могла бы потревожить, отвлечь и надоесть своей не прекращающейся болтовнёй. Лишь мысли и воспоминания, которые нависают над головой огромной кучей и заставляют бессильно кричать от усталости, от чувства вины и скорби. Хочется пойти следом. Избавиться от всего разом, но он не может. Не посмеет взглянуть на том свете (если он вообще существует), в глаза человека, которого так велика жажда встретить. Антон привык танцевать. Балет - единственный способ проветрить голову после тяжёлого дня. По крайней мере, он был им, пока навязчивые мысли не переросли в галлюцинации, пока эти галлюцинации не стали настолько похожими на реальность, что Антон начинает верить в них. Ему мимолётно кажется, что тепло чужого живого тела греет замёрзшие руки. В темноте зала вырисовывается до боли знакомый силуэт, который так и хочется прижать к себе, зарыться в чужих волосах и шептать о том, как он любит его. Олежа был для него светом. Личным солнцем, что светило, казалось, только для Антона. Грело лишь его сердце, заставляя желать отдать ему больше. Того, чего он заслуживает. Забрать с театра. Дать ему закончить с балетом, как он и хотел. Помочь в становлении актёра и защитить от людей, которым он должен. А должен был, для чего-то, им слишком много. Неоправданно много. И, если бы Антон мог, он без усталости твердил бы о важности Олегсея в жизни, и неважно, в чьей. Однако кошмары, что гложат каждую ночь, лишь доказывают насколько это всё по-детски наивно: ожидать, когда придёт дворецкий, оповестит о приходе гостя; с нетерпением смотреть на часы в зале, удивлённо отмечая, что он задерживается; ожидание Олежи у выхода, чтобы вместе пройтись по улицам Парижа, обсуждая что-то обыденное, ни балет, ни театр. Антон делает шаг и отчётливо слышит смех. Потерянный и давно увядший. Ещё один шаг и очертание силуэта чётче. Однако, в памяти постепенно теряется лицо. И не надо быть экспертом - большинство деталей на лице Душнова пропали. Давно ещё. Но вот когда..Антон и не вспомнит. Очередной шаг на хромую ногу и вместе с дискомфотом в голене ощущается и чужое касание в щеке. Лишь тогда до Звёздочкина доходят очередные мысли о безумии, в котором погряз. Силуэт перед глазами рассыпается, подобно праху, заставляя опустить взгляд на руки. Они погрязли в крови. И так просто её не смоешь. Он виноват. Ему нужно было извиниться. Осознать ошибку раньше и быть с ним в тот день. Но Антон был слишком горд. Через пелену, что так сильно закрывала веки, не позволяя увидеть ущерб, который он приносил не только самому себе, но и Олеже, он опустил момент. Не посмел сложить пазл воедино, чтобы принять свою вину раньше, чем это случилось. Но случилось что? Все говорят лишь об одном: “Олегсей Душнов совершил самоубийство! И ежу понятно будет.”. Но это - очевидная ложь. Слишком явная, чтобы казаться правдой. Олежа - не такой человек. Не способен бросить всё и исчезнуть как личность для всех. А если бы и был способен, то, Антон уверен, что это проявилось бы раньше. И он бы заметил. Точно бы заметил и поговорил с ним. По-крайней мере, Звёздочкин хочет в это верить. Глаза неприятно жжёт от накопившихся в них слёз. Губы дрожат, а плечи больше не способны держаться ровно. Груз на них слишком тяжёлый. Антон больше не может держать эту маску сильного человека. Он устал казаться таковым. И, даже если и есть человек, который готов выслушать его, то сейчас он гниёт в земле. Звёздочкин просчитался, за что потерял самое ценное, что было у него. — Прости меня. Он тонет в пучине собственных слабости и слёз. Антон уверен, что, будь бы Олегсей рядом, наблюдал бы за ним где-то свыше, если рай всё-таки существует, то наверняка бы опешил от этого вида своего преподавателя. Антону хочется надеяться, что, если бог и существует, то в следующей жизни, он сжалиться над ними и даст им возможность прожить спокойную жизнь без лишних потерь.