Джем

«Его зовут Джозеф, он немного буйный, но вам придется поладить.» Цезарю пришлось держать эту фразу в уме, чтобы не придушить того самого Джозефа, пока тот методично крушил кухню, сносил ванную и разбирал шкаф по рубашкам. Цезарь Антонио Цеппели никогда в жизни не планировал нянчиться с придурками, даже если эти придурки могли превращаться в бензопилу. Особенно если эти придурки могли превращаться в бензопилу, а еще крушили полки холодильника и почти в голос мычали какой-то незатейливый мотив, услышанный этим утром в рекламе по радио. А у Цезаря все болело последние несколько часов, потому что буквально все вокруг них превратилось в катастрофу, даже если это была обычная потасовка с демоном. От бензопилы было много крови, шума, а еще его самого тоже хотелось треснуть. Цезарь честно сдерживался, потому что Цезарь умеет выполнять свою чертову работу. Стоило только трупу плюхнуться на асфальт, залив их обоих с ног до головы. Пришлось честно продумывать дорого до квартиры по тонкой линии дворов и закоулков. А потом Джозеф сказал то, что упорно не хотело откладываться в памяти, но раздражало так, что в голове что-то щелкнуло. Они рухнули в мусорные мешки, добавляя больше неприятного запаха и грязи. Она засохла, пока они наконец добрались до квартиры, но проветривать он все равно собирался ближайший месяц. Джозеф был бесцеремонным, может даже слишком, пока протопал в обуви к холодильнику. — Что у нас осталось? — Ты сожрал на завтрак все, что мог, — пришлось снять пиджак и в коридоре, сразу же бросая на пол ванной. Цезарь обязательно подберет, только сначала избавит от ботинок себя и Джозефа тоже. Со штанины на пол что-то капнуло, он поморщился, тряхнул ногой и решил, что уберется завтрашним утром. Заставит убираться их вместе. Цеппели прошлёпал голыми ступнями к кухне и легко дернул незваного напарника, нежданного соседа, неуместного подопечного за плечо, чтобы тот обратил на него внимания. — Снимай одежду. — Вообще-то я по девушкам, так что… — Ты грязь тащишь, — он даже не чувствовал больше злость, только усталое раздражение, Джозеф недовольно что-то пробормотал, но все же скинул с плеч пиджак и следом уже полуразорванную рубашку. Снятие брюк Цезарь пропустил, потому что чужая одежда со всей наглостью оказалась у него на голове. Завоняло сильнее, вспыхнуло в груди раздражением. А потом и штаны плавно опустились на неаккуратную кучу сверху. Если бы они были из того мультика, на который Джозеф залипал с пяти утра, то Цезарь должен был рухнуть под тяжестью, но он только трагично вздохнул и направился в ванную. Одежда рухнула в корзину для белья, а он сам наконец принялся расстегивать рубашку. В тишине. Когда дети затихают, стоит ждать неприятностей. Он знал об этом только по шуткам и рассказам, но почему-то теперь приходилось на практике осознавать правдивость всех этих историй, даже если с ним был далеко не ребенок. Стало совсем подозрительно тихо. А потом раздалось злобное ругательство, раздраженное шипение и ужасный грохот. Он стянул рубашку и переступил порог ванной, потому что не смог переступить через свое любопытство. В одних боксерах на полу растянулся Джозеф (уже поднимался, если говорить точнее), над ним раскрытые дверцы шкафчиков, а на столе разбитая в дребезги тарелка, успешно соскользнувшая с верхней полки. — Я не храню наверху еду. Вообще-то Джозеф был приличного роста, чтобы достать до шкафчика без проблем. Цезарь не спрашивает, только предполагает, что тот слишком резко распахнул дверь заставив посуду пошатнуться. И сам следом пошатнулся. — А ничего так, — бормочет Джостар, рассматривая горе-напарника, пусть смотреть на него снизу-вверх не особо удобно. Но Цезарь (ну и дурацкое имя) сейчас только в брюках, сверкающий прессом и с несчастной рубашкой в руках. Сминает ее и точно бросает к остальному в корзину. — Вообще-то ты по девушкам, — напоминает он, пока Джозеф поднимается на ноги. Ему не хочется в душ сейчас, он чувствует себя уверенно голодным. — Я пойду в магазин, — сообщает он, смотрит с вызовом, но в ответ получает только удовлетворенной кивок. — Если потеряешься, я искать не буду. Еще бы он потерялся, вселенская глупость, невозможно решительно. Джозеф думает так все время, пока переодевается, пока со всем рвением и отчаянием вытягивает из чужих рук протянутые купюры. Цезарь жадным не был, но глупым и доверчивым он тоже никогда не был. Но он может немного вздохнуть, когда за чужой (хорошо, что одетой) спиной закрывается дверь. Ему решительно стоит вымыться и побыть только с собой. И определенно точно не волноваться о чьем-то далеком и ненадежном походе до магазина. Он выбирается из ванной, даже успевает переодеться и расположиться на диване перед бубнящем новости телевизором. Джозеф не возвращается, во всяком случае он определенно не сбежит из места, где его кормят, моют и даже позволяют распоряжаться деньгами. Цезарь прикрывает глаза совсем на мгновение, стоически игнорируя неприятное беспокойство в груди. Усталость в его плечах и ногах такая сильная, что в любом случае идея подняться кажется совершенно невозможной, такой нереальной и далекой. Вместо этого он только откидывает голову на мягкую спинку дивана. И сам не понимает, когда вдруг связь с реальностью становится совсем далекой, шорохи, шумы и шаги остается приглушенными, а темнота – манящей. Цезарь ей поддается, только автоматически опускает руку на чужую макушку, когда вернувшийся Джозеф, лениво зевая, опускает голову к нему на колени. Пальцы зарываются в темные пряди, а мозг отмечает где-то, что кожа его головы теплая, а волосы наощупь приятные. Может он еще будет не такой уж и нестерпимый. Может он действительно привыкает за это время. Может они оба умудряются привыкнуть друг к другу. Больше, чем привыкнуть.   Джозеф не знает, о чем именно тогда думал Цезарь, но он сам точно помнит, что никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Может не почувствует, хотя никак не планирует сейчас предполагать. Он вообще-то чувствует себя слишком опустошенным и вымотанным, когда вздрагивает на диване, выбираясь из странного комка сна и собственных воспоминаний. В квартире (теперь это его квартира?) было необычайно тихо и темно. Ему пришлось подняться и добраться до окна, чтобы потянуть жалюзи и пропустить в комнату лучи раннего солнца. Все еще было как-то темно и тихо. Слишком пусто. Он тогда решил, что это из-за того, что Цезаря больше нет.