бешенство

Хан продолжал жаловаться: рука то немеет, то будто горит, плечо ноет, а к коже и вовсе прикоснуться невозможно. Рана затянулась поверхностно, лишь покрыв мясо тонкой плёнкой. По краям ещё заживающих отметин появились небольшие припухлости, но по внешнему виду можно было понять, что организм справлялся с повреждением. — Конечно она болит, а что ты хотел, прошло всего пару дней, — бубнил Минхо, в очередной раз слушая нытьё младшего. — Тебе нужно поесть и лечь спать. — Это уже стало ежедневной мантрой перед сном. Минхо обрабатывал рану тем, что смог отыскать: более-менее чистая вода, которую он обменял на оставшиеся сигареты, и лоскуты одеяла, что не так давно удалось откопать на свалке. Старший понимал, что это вовсе не лучший способ, и даже не просто приемлемый. Но либо к ране будут липнуть мухи, занося в неё лишнюю заразу, либо ты перевяжешь её старой тряпкой. В первые дни было трудно, потому что ткань липла к свежему мясу, отчего её потом приходилось неумело отдирать, заставляя младшего ещё больше мучаться. Минхо мысленно благодарил больного за крепкий организм, который всё ещё не ослаб, даже учитывая условия их жизни. Но с вечными жалобами его голодной голове было трудно справляться. Каждый вечер Минхо промывал рану водой и перевязывал наиболее чистым лоскутом, запихивал Хану в рот какой-нибудь ошмёток или огрызок, что находил за день, укладывал младшего, укрывая своей потрёпанной курткой, и ждал, пока тот закроет глаза, погрузившись в сон. Хан стал странным: беспокойным и нервным. Рана полностью затянулась ещё на прошлой неделе, остался лишь неприятный взгляду шрам, но боли в конечности больше не появлялись. Он либо кричал во сне, либо и вовсе не мог уснуть. Минхо пришлось отыскать на свалке хоть какое-то подобие картонных коробок, чтобы разорвать их и кое-как прикрепить к частично разбитым стёклам. Потому что каждый раз, как меж тянущихся по небу туч пробивались яркие лучи, они не только заставляли парней проснуться, но и приводили страдающего Хани в необъяснимую ярость, отчего тот накидывался на старшего, вцепляясь в него ногтями и оставляя постепенно краснеющие впадины. Минхо списывал всё на голод. Он не мог упрекать за такое поведение, ведь сам постоянно кричал, после чего начинал плакать, быстро принимаясь успокаивать самого себя: чем дольше плачешь, тем меньше сил останется. Хан перестал ходить с ним на поиски еды, старой одежды и нужных материалов. Большую часть времени он лежал на полу, с головой укрываясь одеждой старшего. Когда Минхо вернулся вечером, того подобия окна больше не было, а только осколки на полу, куски трухлявой рамы и разорванный картон. Хан сидел в углу под уже не застклённым отверстием в стене, сжимая в руках скомканную куртку, уткнувшись в неё лицом. Минхо пытался растрясти того, узнать, что произошло. Он несколько минут разжимал руки младшего — Хан стиснул их в кулаки до такой степени, что они начали терять свой естественный цвет. Ладони покрывали кривые полосы, в некоторых местах которых уже засохла кровь. Подушечки пальцев на одной руке были изрезаны практически в мясо. Старший принёс бутылку воды, наполовину то ли с грязью, то ли с какой-то тиной, — это лучшее, что удалось отыскать в этот раз. Минхо не понимал, почему Хан пытается вжаться в угол стены ещё сильнее и почему практически плачет, смотря на то, чем старший собирался обработать его пальцы. — Да ладно тебе, у нас и похуже вода бывала, — он покрутил бутылку в руках и всё-таки отставил её в сторону. — Хорошо, не трясись, я просто перевяжу их. Хан снова не мог спать, его трясло каждый раз, как с улицы слышался гул ветра, трясло, когда доносились чьи-то шаги в переулке, и ещё больше его мотало, когда раздавался лай бродячих собак. Минхо лишь обречённо вздыхал, считая, что у младшего теперь развился страх животных, и теперь придётся ещё больше следить за ним. С той собакой, от которой ему достался шрам на руке, он умудрился даже подраться, а теперь его скорее всего парализует при виде любой дворняги. Минхо продолжал ждать, пока младший закроет глаза и уснёт, но минуты тянулись всё дольше, и его самого всё сильнее начинало рубить. — Хани, тебе нужно постараться уснуть. Завтра я найду еды, будет легче, — Минхо прилёг рядом, подложив руку под голову, посмотрел на младшего ещё пару мгновений и всё-таки закрыл глаза. Хан не двигался. Он лежал в том же положении, что и ночью, только веки немного опустились. Минхо передёрнуло от утреннего зрелища. Он поспешил поднести пальцы к носу младшего и всё-таки облегчённо вздохнуть. Минхо пообещал скоро вернуться и отправился шататься по улицам в поисках чего-то более-менее съедобного. Соваться на свалку он не решался, так что организовал свои поиски в городе. Шанс найти хоть что-то был намного меньше, но, как и обещал, он всё-таки раздобыл еды, проведя снаружи больше времени, чем обычно. Сознание грела мысль о том, что сейчас он придёт обратно в их жилище и запихнёт большую часть этих кусков в рот младшему. Он так давно не возвращался с каким-либо подобием чувства облегчённости — по крайней мере, на сегодня одной проблемой меньше. Возможно, одной проблемой больше. Хан лежал в той же позе, в которой старший оставил его утром, со всё ещё полузакрытыми веками. Изменилось только то, что он стал ещё бледнее, чем был ранее. Минхо снова и снова тряс неподвижное и ни на что не реагирующее тело, постепенно срываясь на крик и теряя чёткость зрения от заполнявших глаза слёз. Спустя бесчисленное количество попыток добиться хоть какого-то ответа от Хана, Минхо успокоился, перестал кричать и растёр солёную влагу по лицу. Он как обычно сидел перед младшим, ожидая, пока тот закроет глаза. Сегодня он не хотел засыпать раньше Хани.