you're not the only one

Kate Bush — Army Dreamers

— Алло? Я встретила Гето. В Синдзюку. Этим всё заканчивается. Или, быть может, начинается: очередной цикл мести и насилия, который несёт их по жизни — их троих, Иери, Гето и Годжо. Имена последних слишком по-дурацки гармонируют между собой, хотя теперь гармонией и не пахнет — пахнет трупами и порохом. Никакого трио, никакого дуэта: только каждый из них по отдельности, как бусины из порванного браслета. Может быть, когда-то их было даже больше, чем три штуки. Сатору на другом конце связи почти орёт в свой мобильник: — Задержи его. Не дай ему уйти! Сëко перекатывает сигарету с одного уголка губ в другой. Так, как Сатору проделывал это со своими леденцами на палочке. Она смотрит на Сугуру. Он смотрит на неё, и его спокойные глаза — как равнодушное и холодное дуло пистолета, направленное ей в лицо. Она знает, что он не выстрелит. Он пришёл попрощаться, а не устраивать очередной террористический акт. Как это трогательно. — Ни за что, — говорит Сëко в динамик своей раскладушки. — Я не хочу умереть. Всё равно она ничего не сможет сделать. Не в этот раз. Связь обрывается, обрывается нервное дыхание Сатору, звучат короткие гудки. Он будет здесь через минуту, и он, вроде как, тоже заслужил прощания. Вот и всё. Сëко схлопывает мобильник-раскладушку и прячет в карман. — Что ж, хочешь сказать что-нибудь напоследок? — спрашивает она. Сатору будет здесь через пятьдесят секунд. Погода сегодня хорошая — небо ясное, безоблачное; Сëко тоже чувствует себя безоблачно — психика блокирует негативные импульсы, спасая организм от повышенного содержания кортизола в крови. Сорок секунд. — Я не ждал, что ты меня поймёшь. Тридцать. Когда-то Сëко его любила, или это скорее была не любовь, а незамысловатая окситоциновая привязанность — примитивный химический процесс внутри мозговых извилин. Или же сработала некая теория Х, гласящая о том, что в любом закрытом коллективе отдельные индивиды рано или поздно образуют пары. Потребность в близости — заложенная природой программа. Двадцать. — То, что тебя никто не понимает — уже звучит по-детски. Десять. Сугуру оставляет на её губах последний поцелуй и растворяется в толпе ненавистных ему существ, неигровых персонажей, равнодушных ко всему вокруг себя. Ничего не остается от связей, ниточка за ниточкой сплетённых между ними за все эти годы. Сëко затягивается последний раз, бросает сигарету себе под ноги и втаптывает в асфальт.

***

Всë покатилось по наклонной после инцидента, и все это видели, просто приняли как должное, будто бы это было всего лишь очередное искривление, как на графике синусоиды: сначала вниз, потом вверх, и снова вниз — и так до бесконечности. Никто не ожидал, что в этот раз всё будет иначе, что привычная закономерность даст сбой, и всё покатится в бездну — вниз, вниз, вниз. Душное лето сменилось промозглой осенью, начался новый учебный семестр, новые миссии — новые смерти. Повышенная влажность принесла туманы, набрякший мох начал просачиваться сквозь трещины кислотно-зелëной мозаикой, а внутри помещений стало пахнуть сырой древесиной и плесенью. В такую погоду даже в морге было уютнее, чем на заданиях, на которых студенты месили ногами жидкую грязь в поисках проклятий, плодящихся в самых омерзительных местах. Облюбовав старую скамью, Сëко курит на задворках лазарета. В пару глотков допивает свой энергетик и смахивает с глаз волосы, которые неприятный холодный ветер бросил ей в лицо. Вкусом сигарет и энергетиков пронизаны все проведенные в колледже годы — зависимость прижилась в теле Сëко, как обратная проклятая техника. И нет, Сëко не думает о вреде, хотя не особо то верит, что сможет когда-нибудь восстановить магией свой поношенный организм: она не то чтобы понимает природу раковых клеток. Не то чтобы понимает зависимость. Понимать анатомию и врачебное дело по учебникам ей не приходится: все нужные материалы подвезут в чёрных мешках — только успевай считывать останки проклятой энергии и кремировать. Детские трупы — хуже всего. Хотя, гибкая юная психика Сёко быстро к этому адаптировалась: каждый, кто связал свою жизнь с магией или же случайно попал под её воздействие, окажется однажды под ножом патологоанатома, за спиной которого будут топтаться студенты. Как она сама топталась сегодня, замурованная в герметичную спецодежду, глядящая хладнокровным взглядом медика на очередное покалеченное тельце ребёнка. Но, по крайней мере, на последнем году обучения ей почти не приходится иметь дело с проклятьями, ими занимаются её одногодки — парочка одарённых, сильнейших, всегда возвращающихся с заданий на своих двоих. Они со своими вывихами и царапинами — пациенты Сёко до тех пор, пока ей не позволено будет без присмотра браться за что-то более серьёзное. Хотя, на поле сражения всем плевать, есть ли у тебя лицензия врача, когда дело касается жизни и смерти. И тогда Сёко, обычно находящаяся в тени более зрелищных техник, напоминает миру, что она, вообще-то, тоже одарённая. Сëко обнаруживает бегущую по колготкам стрелку, когда сверху на неё падает тяжёлая куртка. Сугуру падает рядом, старая скамья жалобно взвизгивает под его массивной задницей. Выглядит он уставшим, заёбанным, лучше сказать, — Сëко без слов достаёт зажигалку из кармана своего форменного пиджака, поджигает сигарету, зажатую между его зубов. Крошечный язычок огня на секунду подсвечивает оранжевым их приблизившиеся друг к другу лица, и Сëко прячет зажигалку, запахивает куртку, только теперь замечая, как продрогли её плечи. Запах Сугуру забивается ей в нос, и она говорит: — С возвращением. Сугуру только кивает в ответ и неспеша затягивается, гладко впуская дым в свои лёгкие и так же беспрепятственно выдыхая его в напряжённый холодный воздух. — Как идут дела? — спрашивает он, перебрасывая локоть через спинку скамьи. — Как обычно. — А Сатору? — Отсыпается с задания. — Ясно. Сëко запихивает дотлевшую сигарету в пустую банку из-под энергетика и, не долго думая, выуживает из пачки с надписью «мучительная смерть» ещё одну. Косится на Сугуру, обрисовывая глазами его угловатый профиль, бугорок кадыка под воротом водолазки и копну колючих чёрных волос, разбросанных по хребту. Он давно перестал прилежно собирать их в пучок. Чёрные плаги поблёскивают в ушах запредельной мудростью Будды. — Сам как? Удачно прошло? Она и без этого знает, что удачно, раз уж вернулся живым. Сугуру наконец-то смотрит на неё, улыбается, хотя в его взгляде и следа этой улыбки нет. Сëко, кажется, пропустила момент, когда глаза его стали чужими, жёсткими и холодными, — глазами ядовитой змеи с мигающей оранжевой точкой поверх смоляного зрачка. Он вытаскивает сигарету изо рта и выпускает слова вместе с дымом: — Плюс одно в коллекцию. — И сколько их уже у тебя? — Секрет. — Больше сотни? Он не отвечает, крепко затягивается. Лицо его на первый взгляд кажется белой маской кицунэ, неподвижной и безэмоциональной, но Сëко достаточно хорошо его знала, достаточно наметала взгляд на раны, чтобы видеть покрытый гноем нарыв в том месте, где когда-то было его сердце. Сотни проклятий, сотни трупов, прошедшие через их руки, — грязные человеческие останки, мясо, кровь и рвота. И слëзы, слëзы, слëзы — эгоизм, которому не стоило бы сочувствовать. Притихший было ветер снова бьёт в лицо, принося с собой колючий моросящий дождь. — Пошли. — Сугуру бросает огрызок своей сигареты в ту же банку и встаёт. Сëко смотрит на него снизу вверх и замечает, как торчат под водолазкой его проколотые соски. Должно быть, он тоже озяб, и она поднимается вслед за ним, нелепо двигаясь в его огромной куртке. Метко швыряя банку с окурками в попутную урну, она думает о сосках под водолазкой. О тёмной ткани, плотно облепившей упругие мышцы и ныряющей под пояс его объемных штанов. Сложно думать о другом, когда его запах обволакивает с ног до головы, — и думать об этом, конечно же, легче, чем о синих трупах и искривлённых в ужасе губах с чёрными язвочками по краям. Может быть, она по нему даже немного скучала. В молчании они доходят до общежитий, задерживаются в коридоре возле комнаты Сёко, отсыревшие, холодные и прокуренные. Сугуру не спешит стягивать свою куртку с её плеч, и Сёко вдруг окатывает желанием оставить её себе — тёплую, пропитанную им и его сигаретами. Она быстро делает шаг ему навстречу, подбирается почти вплотную. Поднимается на носки и сцепляет пальцы в замок позади его шеи, крепкой и горячей под покрывалом волос. — Не останешься? Теперь он действительно улыбается: печально и как будто немного разочарованно. Укладывает широкие ладони поверх её рёбер. — Ты сказала, что всё кончено. Сёко подаётся вперёд, прижимаясь к нему животом и грудью, поднимает брови, заглядывая ему в лицо: — А ты этого хочешь? На мгновение в его глазах мелькает что-то болезненное. Что-то, похожее на вину. — Я не думаю, что нам стоит всё усложнять. Он обхватывает её поудобнее и легко приподнимает над полом, стискивает, согревая её тело своим. В этом объятии как будто бы ни намека на секс, лишь попытка обменяться теплом, хотя обычно после заданий Сугуру только и нужно, что побыстрее присунуть куда-нибудь свой член. Сёко это на руку — он всегда хорошо её трахает, когда хочет забыть вкус проклятий на своём языке. Но теперь он только говорит: — Мне нужно к Сатору. Увидимся завтра. Он спускает Сёко обратно на пол, — она позволяет своим кистям безвольно соскользнуть с его плеч, — и, получив обратно свою куртку и махнув на прощание рукой, скрывается за дверью своей комнаты. Что ж, может, так будет лучше, хотя остатки тепла тлеют почти болезненно в тех местах, где только что были руки Сугуру. Сёко знает, что первое место в системе приоритетов принадлежит не ей, и она отнюдь не стремится отобрать у Сатору — единственного лучшего друга — лавры первенства, которые он самолично водрузил себе на голову. Она сама это выбрала, сама отказалась привязываться — смерть прикоснулась к ней слишком близко, чтобы хоть на миг позабыть о том, что каждый человек смертен. Каждый однажды уйдёт, оставив её наедине с жалкими ошмётками тепла, застрявшими под кожей, как осколки после взрыва. И всё же, она чувствует это — чувствует приближение катастрофы всеми фибрами своей души, пока стоит там, где её оставили, — в одиночестве посреди коридора. Сколько бы она ни отгораживалась от людей, некоторые из них всё равно умудрялись выкроить себе место внутри её сердечных камер.

***

Сугуру накрывает неподвижное восковое лицо Хайбары покрывалом и тихо произносит: — Мне жаль. Нанами ничего ему не отвечает, обессиленно размазавшись по сидениям — из него тоже будто бы высосали всю жизнь. Сёко констатирует причину и наиболее точное время смерти. Рутинное дело, но отчего-то трясутся пальцы — хорошо, что она не хирург. Сёко поджимает рот: терпи, это твоя работа, чёрт возьми. Не ты отдала свою жизнь на миссии — значит не имеешь права ныть, будто тебе здесь хуже всех. Наверное, её голос звучит достаточно ровно, когда она говорит: — Можете идти. Дальше я сама. Нанами не двигается с места: он привыкает к весу скорби, который придется нести всю оставшуюся жизнь. Никто его не торопит. — Это должно было быть простым заданием, — хрипит вдруг он. — Проклятье второго ранга, не выше. А оказалось... — Отдыхай, — говорит ему Сугуру. — Я займусь этим. Он уводит Нанами из морга, и врачи начинают готовить тело — то, что от него осталось — к кремации. Церемонию проводят в этот же день. С похоронами магов нельзя затягивать, чтобы ненароком не привлечь какую-нибудь дрянь или спровоцировать появление проклятья. Когда печальное мероприятие подходит к концу, Сёко не может сопротивляться потребности увидеть Сугуру сию же секунду — она ищет его в небольшой толпе студентов и учителей, собравшихся возле крематория, и когда находит, облачённого в чёрное, сразу же говорит: — Не ходи. Пусть на это задание идёт кто-нибудь другой. Сугуру совсем не ценит этот эгоистично-заботливый жест. — Кто? — спрашивает устало, прекрасно зная, что услышит в ответ. Импульсивность для Сёко не характерна, поэтому, отойдя от своего привычного амплуа меланхолика, выглядит она сейчас, наверное, слегка истерично. — Годжо. — Он и так перегружен. — Не ходи! — Сёко хватается за отвороты его пиджака, будто это поможет ей удержать его на месте. — Прошу... Она понимает, что это бессмысленно. Расслабляет пальцы и роняет голову вниз, утыкаясь лбом Сугуру в грудь. Он привлекает её к себе, кладет ладонь на затылок, и всё вокруг исчезает в ровном биении его сердца. — Ничего, для меня это раз плюнуть, — нарочито бодро говорит он, поглаживая её по волосам. — Сатору не справится лучше. Сатору не приходится жрать проклятья! — хочет выпалить Сёко, но вместо этого только сильнее прижимается к Сугуру, впитывая в себя его живое дыхание. Помяни чёрта, — она слышит, как Сатору приближается к ним, как говорит что-то, и Сугуру отвечает ему, не выпуская Сёко из своих рук. Она не прислушивается к их короткому диалогу, пребывая в блаженной прострации. И затем, к своему удивлению, Сёко чувствует Сатору слишком близко у себя за спиной. Он обнимает Сугуру, зажимая Сёко между ними двумя и перекрывая последние пути доступа кислорода, — её маленькое тело оказывается сдавлено массивными телами сильнейших. Без всякой пошлости — сэндвич с Сёко в виде начинки, и она не против задохнуться вот так, лишь бы больше ничего не чувствовать. По инициативе Сатору они обнимаются, как придурки, у всех на виду, и это первый и последний раз, когда из них действительно получается трио. Вскоре оно вновь распадётся, оставив после себя только мокрое пятно от слёз на пиджаке Сугуру.

***

Лето жужжит цикадами, пахнет пылью и раскалённым асфальтом, сияет беспощадным солнцем. При всём уважении к усопшим, в такую погоду трупы смердят особенно сильно. Возвращаясь с учебной практики Сёко намеревается купить себе холодный чай, чтобы освежить мысли, но, к несчастью, у автоматов с напитками она застаёт своих однокурсников. И, что ещё хуже, кажется, здесь назревает конфликт. Вернее, конфликтует только один человек, а второй выслушивает, понуро опустив плечи. — Ты слабак, — слышит Сёко. — Маг из тебя дерьмовый. Просто получи водительские права и сваливай отсюда, иначе я тебя побью. Авторство этих слов принадлежит, конечно же, Сатору, прицепившегося к первокурснику — Иджичи Киётаке, вроде бы. — Отвали от него, Годжо, — без энтузиазма вмешивается Сёко. Проходит мимо парней и бросает мелочь в щёлочку автомата. Иджичи явно испытывает облегчение от её присутствия — лишь бы избавиться от досаждающей компании Сатору. Последний закатывает глаза и ворчит: — Зануды. — Он подбрасывает в воздух пустую банку из-под колы и шмаляет в неё синим. Раздается громкий хлопок, от алюминиевой банки не остается и пепла. Иджичи вздрагивает, съёживается, будто готовясь стать следующим, и Сатору не отказывает себе в удовольствии поржать над его реакцией. — И после этого ты ждёшь от младших уважения? — с усталым вздохом интересуется Сёко, забирая из лотка свой чай. Сатору, выплеснув лишнюю энергию, примирительно поднимает руки. — Ой-ой, какой неприятный тон. Я ведь не всерьёз! Не бойся меня, малыш, — он подмигивает Иджичи, — проклятья доберутся до тебя быстрее. Она знает, что Сатору не всерьёз. В последнее время между ними как будто бы больше взаимопонимания, и, наверное, всё дело в том, что Сёко недавно спасла их с Сугуру от смерти. Сатору, наконец, начинает осознавать свою роль в этом мире и неизбежно меняется изнутри, хотя внешне всё ещё изображает из себя клоуна в цирке. Сёко не может его винить. По крайней мере, из нынешнего поколения студентов Сатору единственный, кто не впал в депрессию, — громкий и неуместный, как фейерверк на поминках. Больше не обращая на Иджичи никакого внимания, он вдруг спрашивает у Сёко: — Как думаешь, мне стоит пригласить Утахиме на свидание? Сёко смотрит на него, как на НЛО, пытаясь понять, было ли это неудачной шуткой или Сатору в самом деле решил, будто у него есть шанс. На его лице обыкновенное ничего не значащее выражение, и Сёко, отворачиваясь, лишь насмешливо бросает: — Попробуй. К счастью, после этого он уходит, оставляя Сёко наедине с ошарашенным Киётакой. Он топчется на месте, приходя в себя. — Иери-семпай... Спасибо, что заступились за меня. — Он прав, вообще-то, — безжалостно отрезает она, но, видя, как блекнет взгляд Киётаки, добавляет: — Не обижайся, просто это такой способ заботы. Он не хочет, чтобы кто-то ещё погиб на этих заданиях. И Сёко, вообще-то, тоже этого не хочет. — Вот оно как, — бормочет Иджичи. Сёко достает сигареты, в знак поддержки предлагает кохаю: — Будешь? — О, нет-нет, спасибо. Я не курю. — Киётака выглядит слегка виновато, смущённый тем, что отказал старшей. — Как хочешь. Он не спешит уходить, мнётся, будто хочет сказать что-то ещё, но, по правде говоря, Сёко сейчас куда больше волнует судьба бедной Утахиме, которой, возможно, придётся терпеть подкаты одного белобрысого чудовища с недотрахом. — Что случилось на том задании? — наконец решается Киётака. Не то чтобы Сёко хочет об этом говорить, но всё же она лаконично отвечает: — Они облажались. — Значит, даже сильнейшие могут облажаться. — Выходит, что так. Через два года смерть заберёт Юи Хайбару. Нанами покинет магический техникум, вслед за ним уйдёт и Сугуру. В конце концов, по жесткой иронии судьбы, останутся лишь трое. Сёко, конечно, не суеверна, но всё-таки подозрительно часто преследует её по жизни эта демоническая цифра три. Нет, Бог троицу не любит, если любит вообще хоть кого-нибудь. Сёко предпочитает думать, что он уже мёртв, похороненный в братской могиле их надежд и стремлений.

***

— Они облажались, — сообщает учитель Масамичи, и Сёко прекрасно знает, что это значит. До самого последнего акта она ждёт своего выхода из-за кулис. Как и тысячу раз до этого, она идёт на место расправы; идёт, чтобы спасти или чтобы констатировать смерть. В гробнице звёздного пути, она проверяет у Сугуру пульс, а затем кладёт его голову себе на колени. Он стонет, и она склоняется над ним, шепчет, мягко оглаживая контур его лица: — Вот так, умница... Ты молодец. Потерпи ещё немного. Сугуру открывает мутные глаза и смотрит на неё непривычно радостно, будто видит кого-то другого. Энергия Сёко наполняет его тело, вызывая временную эйфорию. Сила, капля по капле, перетекает из одного сосуда в другой, ускоряя регенерацию тканей. Руки Сёко снова измазаны кровью. Привычный кислый запах не доставляет дискомфорта. Сёко осторожно кладет ладонь поверх раны, рассекающей живот, и грудь Сугуру вздрагивает от резкого вдоха. Он хватает её за руку, и её косточки ноют от его железной хватки, но Сёко привыкла к тому, что все они хватаются за неё, как утопающие. Крепко, отчаянно, грозя утянуть за собой. — Всё закончилось, — говорит она, усмиряя его. — Всё позади. — Сатору, — шепчет он дрожащими губами. — Вы нашли его? Сёко не знает, только повторяет: — Всё кончилось. Всё хорошо. Может и нет, но мир продолжает вращаться. — Где Рико? — Её здесь нет, — говорит Сёко, стараясь сконцентрироваться, не поддаваться всепоглощающей тревоге. Сугуру не устраивает этот ответ. Он отмахивается от её рук, от ампулы успокоительного, и вскакивает на ноги. Смотрит на пятна крови на полу, и затем спешно уходит прочь. Сёко не может позволить ему уйти — не сейчас. Она с трудом встаёт, чувствуя, как усталость захлёстывает всё её существо, но понимает, что должна пойти за ним. Хотя бы попытаться. Заставить его опереться на своё плечо. Заставить его перестать, наконец, убегать так, будто он один, и никто из них, даже его единственный лучший друг, не готов встать с ним рядом, чтобы бороться вместе с ним. Чтобы защитить его. — Сугуру, подожди! — кричит она, но он не останавливается. Его шаги, отдаляясь, звучат гулко под куполом огромного подземелья. Сёко следует за ним, не позволяя себе думать слишком много. Она не может допустить, чтобы он потерял дорогу в этом хаосе. Сёко хватает его за руку, вынуждая остановиться. Он не смотрит на неё — смотрит только вперед, полный слепой уверенности, но Сёко заставляет его обратить на себя внимание. Я здесь, чёрт возьми. Не только ты и твои сраные амбиции. — Мы найдём их, — говорит она, твёрдо глядя ему в глаза. — Вместе. И, он, наконец-то, замечает. Кивает ей коротко, и затем продолжает свой путь. С ней, рука об руку. Они уходят прямиком по кровавой дорожке в ад, ещё не зная, что в итоге им всё равно суждено дойти до развилки.

***

Сатору, незаметно подкравшись сзади, шумно вдыхает воздух над плечом Сëко. Она почти вздрагивает от столь неожиданного вторжения в её личное пространство, но, к счастью, Сатору быстро отстраняется. Было бы славно, если бы он ещё и перестал плавить её этими жуткими глазами с высоты своего двухметрового роста. — Это что, толстовка Сугуру? — спрашивает он, придав выражению своего лица максимальную степень брезгливости. — Не твоё дело, — огрызается Сëко, увеличивая между ними дистанцию. По дощетчатому полу энгавы её шаги звучат в два раза чаще, чем шаги Сатору, неспеша преследующего её, как охотящаяся хтонь из ужастиков. — Думаешь, если будешь похожа на пугало, проклятья тебя не тронут? Сëко не боится проклятий и хтоней; они, скорее, её раздражают. Сатору сегодня весь день изводит окружающих от скуки, Сëко игнорирует и ждёт, чтобы свалить к младшим, либо к Утахиме — может быть, съездить сегодня куда-нибудь, пройтись по магазинам и выпить навороченного кофе в Старбаксе? — Эй, Сëко, — не унимается Сатору, — не одолжишь сигарету? Сугуру на задании, поэтому некому принять удар на себя. Некому быть коллективистом, связующим звеном между ними двумя. — С какой это стати? — интересуется она, не сбавляя шага. — Ты же у нас не куришь. — Захотелось попробовать. Сёко незаметно ухмыляется, представляя, как он будет давиться дымом и высовывать язык. Зрелище, которое стоит одной сигареты, и Сёко позволяет Сатору сравняться с ней. Даёт прикурить, прекрасно зная, что он не отвянет, пока не получит желаемое. Что бы он ни задумал. Сатору держит сигарету между большим и указательным пальцем — в его движениях всё так трогательно не состыкуется, как бывает у каждого новичка. Он, конечно же, начинает кашлять, и Сëко со смешком наставляет: — Надо глубже. Вдохнуть всей грудью. Сатору недовольно изламывает свои белые брови, пробует ещё раз, с сомнением смотрит на сигарету несколько секунд, а затем крошечной синей вспышкой бесследно стирает её существование из этого мира. Фокусник хренов. — И чего вы оба так привязались к этому дерьму? Сëко чувствует — он сегодня вертится вокруг неё не просто так, хотя его нерешительность непонятна. Нерешительность и Сатору — антонимы. Обычно он не утруждает себя тем, чтобы держать свои мысли при себе. О чём бы он ни думал. — Нравоучения от тебя мне ни к чему. Говори уже, что хочешь сказать. — Да ладно тебе, Сë-ëко, — поëт он, скалясь своей безупречной улыбкой, — ты такая замкнутая, вот мне и захотелось узнать тебя получше. Всё кривляется, болван. — Тогда я пойду. Увидимся на занятиях. Сёко уже в самом деле готова уйти, когда он, глядя в никуда, говорит всё с той же легкомысленной интонацией: — Ну правда, что он в тебе нашёл? И не то чтобы Сёко хочет принимать участие в этом дурацком диалоге, но ей вдруг становится любопытно: никогда прежде ей не доводилось говорить с Сатору на темы сложнее выбора десертов. — Ревнуешь? — бросает она, тайком приглядываясь к смене эмоций на его лице. — Только не думай, что ты избранная, просто потому что раздвинула перед ним ноги, — выдаёт он и наконец-то смотрит на неё. Пренебрежение в его глазах многих могло бы оскорбить и вывести из себя, но только не Сёко. Смех почти вырывается из её горла, но она сдерживает его, едва ли изменившись в лице. — Это так не работает, — терпеливо произносит она. — Ни за что и никогда я не влюблюсь ни в кого из вас. Остальное тебя не касается. — Иногда нас называют «трио» лишь потому, что мы случайно оказались в одном классе. Не пойми меня неправильно, я уважаю твою уникальность как мага, но в сильнейшем дуэте для третьего лишнего нет места. Вау, сильнейший маг в мире реально ссорится с ней из-за парня. Сёко почти закатывает глаза. Она бы предпочла быть проклятой, чем приписанной в трио к этим двоим. — Меряешься со мной яйцами? — спрашивает она, щедро приправляя слова ядом. Рот Сатору снова искривляется в противной ухмылке, он вальяжно приближается к ней, нависает над компактной девичьей фигурой и насмешливо смотрит сверху вниз. Сёко почти задыхается от энергии, которую излучает его чрезмерно напичканное магией тело. Сила у него совсем не такая, как у Сугуру, — она резкая, хищная и взрывоопасная, ломающая собой всевозможные законы физики. Наверное, Сёко впервые так к нему близко, хотя он считается большим любителем нарушать чужие границы. Она видит его слипшиеся от влаги белые реснички (сигаретный дым заставил его милые глазки слезиться) и отстранённо думает: какая гладкая у него кожа. Даже завидно. — Просто напоминаю тебе положение вещей. Будь паинькой и не лезь, куда не просят. Посмотрите на него — думает, что ему всё дозволено только потому, что он чересчур избалован своими высокими статусами. Сёко не ведётся на его провокации, только говорит, спокойно выдерживая его взгляд: — Хочу знать кое-что взамен на сигарету, которую я на тебя потратила. — И? — Ты по парням? Сатору морщится, но удивлённым или оскорблённым не выглядит. Привык, видимо, что их нездоровое слияние с Сугуру принимают за пропаганду нетрадиционных ценностей. Друзей на сиськи не меняют конечно, но это уже слишком. — Поумерь свои фантазии, подруга, — говорит он. — И что это значит? — Это значит «нет, мужики меня не интересуют». Сёко хочется выдохнуть: ещё не хватало оказаться в центре любовного треугольника, словно главная героиня из европейского сериала. Она задирает подбородок и спрашивает с несвойственным напором: — Тогда в чём твоя проблема? Сатору поднимает руку и болезненно щёлкает её пальцем по переносице. — Не задавай глупых вопросов, и просто делай, что я говорю. Сёко моргает пару раз, трет пальцами нос и набирает в лёгкие побольше воздуха, что бы послать его куда подальше, но Сатору уже отстраняется и уходит, мгновенно потеряв к ней всякий интерес. Сёко показывает средний палец в его удаляющуюся спину, и он, не оборачиваясь, отвечает ей тем же. Иронично, что, в конце концов, они оба окажутся ненужными.

***

— Спасибо, что подлатала. — Ага. Сëко выбрасывает в мусорное ведро использованные медицинские перчатки, моет руки и оглядывается, встряхивая влажные ладони над раковиной. Сугуру всё ещё сидит на кушетке, раздетый по пояс, отрешëнно пялясь в окно, и Сëко, смаргивая стоящий перед глазами образ его костей, торчащих из-под ошметок плоти, наконец-то смотрит на него не как на рану, которую нужно обработать и зашить. Он непроницаем и как будто бы сонлив, но остатки адреналина всё ещё бегут по венам, он всё ещё на взводе после недавнего сражения — заметно по стояку, подпирающему ширинку его форменных брюк. Это естественно — реакция организма на стресс и перевозбуждение. Хуже, когда совсем не стоит или стоит посмертно. Такое не редкость — когда эякулируют после смерти в самой последней попытке размножиться, оставить что-то после себя. Смерть, в целом, чем-то напоминает оргазм — естественная кульминация всего живого. — Курить здесь нельзя, — лениво напоминает Сëко, в точности определив нервное движение рук своего пациента. Ей прилетит первой, если кто-нибудь из старших сотрудников почует запах курева в стерильном крыле лазарета, но, если честно, прямо сейчас она предпочла бы самые вонючие сигареты приевшемуся запаху спирта и бинтов. Запаху крови. — Окно то хоть можно открыть? — спрашивает Сугуру со вздохом. — Душно здесь. И воняет... Сëко слабо улыбается и, быстро преодолев расстояние из одного конца кабинета в другой, послушно впускает в помещение напичканный вредными газами токийский воздух. Несмотря на близость токсичного мегаполиса, здесь, у подножия горы Мусиро, всё ещё пахнет свежей весенней зеленью. Скоро зацветёт сакура. Зацветёт их голубая юность. Сёко несколько секунд смотрит на пейзаж по ту сторону окна, а когда переводит взгляд на Сугуру — видит, что он смотрит на неё. Так, как никогда не смотрел раньше. Колкие внимательные глаза скользят по её фигуре, будто рентгеновский луч, и Сёко невольно размыкает пересохшие губы, когда его взгляд замирает на них. Она хочет сделать шаг назад, но не успевает: он хватает её за отворот белого халата, тянет к себе и целует. Желать близости — это естественно. Особенно после того, как побывал на волосок от гибели. И Сёко впускает его острую жажду жизни в себя. Они целуются горьким поцелуем курильщиков, сплетая языки в жадной и хаотичной, незамысловатой ласке. По кабинету разносятся влажные звуки, такие непривычные для этих стен. Сёко, толкаясь Сугуру навстречу, ведомая его руками, чувствует вдруг, как его член задевает её бедро. Не давая себе передумать, она прижимается к нему ближе, чувствуя его длину и твёрдость; чувствуя, как его возбуждение откликается пульсирующим теплом у неё в животе. Пальцами Сёко скользит по его объёмной груди, касается титановой штанги в соске, и Сугуру, резко вздохнув, надрывает её губу клыком. Когда они отстраняются друг от друга — смотрят друг другу в лицо, Сугуру коротко смеётся и говорит: — Всегда мечтал сделать это с мед сестричкой. Сёко медленно моргает, закатывая глаза. Глупо было бы ожидать от него чего-то иного, и оттого, как прямо он говорит это — лицо Сёко позорно теряет свою обычную бледность. — Придурок. Ты ранен. Последний аргумент в пользу того, чтобы не трахаться прямо в кабинете. — Ты лучше других знаешь, как меня исцелить. Видя её сомнения, Сугуру замедляется, касается пальцами её лица, обводит родинку на пути слёз. Заправляет короткие прядки волос за ухо и наблюдает, как они непослушно выскальзывают обратно. Сёко знает, что он совершенно не серьёзен сейчас, но всё же считает своим долгом сказать: — Не думаю, что нам стоит... усложнять. Сугуру ёрзает на кушетке. Эрекция, определённо, мешает ему рационально мыслить. Поэтому, позволяя ей дистанцироваться, он только говорит: — Посмотрим. Они оба слишком понадеялись на то, что им некуда спешить, в то время как жизнь неотвратимо ускользала сквозь пальцы. Магам заводить отношения в принципе сложно. Маги, в большинстве своём, варятся внутри своих небольших замкнутых коллективов, отрезанные от остального мира вокруг. Здесь особо нет выбора — с кем дружить и с кем спать. Может быть, поэтому они и переспали в первый раз, а потом это просто стало привычкой. Сначала это что-то скользкое, сумбурное и неумелое. Фроттаж до мокрых пятен на белье; пальцы, вплетённые в волосы, укусы на пробу. Сугуру любит погрубее, но на первый раз он вежлив. На первый раз он внимательно исследует тело Сёко на предмет эрогенных зон и других слабых местечек. Он пробует на вкус её шею, плечи, рёбра, грудь и впалый живот, и она уже вся дрожит, когда влажные поцелуи спускаются к бритому лобку. Сугуру, дразняще мазнув языком по горошинке клитора, проникает в неё на одну фалангу. Запоздалая мысль вдруг всплывает в его голове, и он находит глазами глаза Сëко: — А ты... — Ты у меня не первый, — говорит она, в точности определив причину его вопроса. Он усмехается и пропихивает скользкий палец дальше, сразу же добавляя второй. — Отлично. Наскоро подготовив её к своим габаритам, он притирается толстой головкой к её входу, а затем одним плавным движением погружается в неё, распирая до предела. Сёко стискивает зубы и хнычет, и он, проталкивая большой палец ей в рот и заставляя разомкнуть челюсти, хрипло шепчет: — Не сдерживайся. Она подчиняется, когда он входит на всю длину, и, не давая привыкнуть как следует, нетерпеливо толкается снова. Под грудой его веса она не может ни дышать, ни двигаться. Его лицо так близко, что расплывается блюром перед глазами, а каскад его волос полностью закрывает обзор. Она лишена всех своих чувств, кроме всепоглощающего жара между ног, и приходит в себя только тогда, когда, крича и извиваясь под ним, кончает, и он выходит из неё, изливаясь ей на живот. Прекрасно. После этого он сразу же переваливается на спину, и они, голые и распаренные, несколько минут лежат на кровати рядом, чтобы потом пойти на второй раунд, и на третий — по настроению. Иногда хватает и одного, чтобы окончательно перестать думать, чтобы ноги Сёко тряслись слишком сильно, и лень было даже встать, чтобы дойти до окна и покурить. И тогда они курили одну сигарету на двоих, передавая друг другу, и каждый раз зарекались больше не дымить в постели, как герои из порнушного кино. Однажды он говорит, что на вкус она как маринованные огурчики, и Сёко пытается избить его за это своими маленькими безобидными кулаками. И потом, даже десять лет спустя, глядя на банки с маринованными огурцами, Сёко вспоминает о нём, и каждый раз кривит губы от нелепости этой ассоциации. Однажды, когда в их странных отношениях уже стоит неуверенная точка, он, по старой памяти, целует её как-то особенно трепетно и говорит, что она красивая. А после исчезает, будто это ничего не значило, будто он никогда не давал ей и шанса превратить их неуверенную точку в запятую.

***

Сёко не позволяет себе курить в собственной комнате, но сейчас один из тех редких случаев, когда у неё совершенно нет сил подняться с постели. По крайней мере, Утахиме может отодвинуть створку окна (к нему не так-то просто подобраться из-за огромной кучи барахла на полу) в сторону, чтобы дым не застаивался в помещении и не сработала пожарная сигнализация. Сёко хотела бы поблагодарить, но на это тоже нет сил. Есть силы только сидеть с сигаретой между пальцев, укутавшись в тяжёлое одеяло, и уставившись в пустоту перед собой. Утахиме осторожно присаживается на край кровати рядом с ней. Становится прохладнее, небо за окном серое, по-зимнему тяжелое. Цикл в очередной раз подошёл к своему завершению. — Ты в порядке? — спрашивает Утахиме, прекрасно зная, что это самый бессмысленный вопрос из всех. Тем не менее, Сёко, наконец-то смаргивает, смотрит чуть более осознанно в чуткие глаза подруги. Молча кивает. — Если ты... если хочешь поговорить, я рядом, — снова говорит Утахиме. — Не переживай. Я в порядке. Я буду в порядке. — Точно? — Точно. — Я хочу, чтобы ты знала... — Да, я знаю. — Сëко вкручивает свою последнюю сигарету в пепельницу и ставит её на пол возле кровати. Коротко целуя Утахиме в переносицу, поверх шрама, Сëко говорит: — Я тебя не оставлю. Утахиме слабо улыбается, в безмолвном жесте поддержки накрывая ладонями плечи Сёко: — Точно? — Точно. И Сёко будет единственной, кто сдержит своё обещание.