умоляю простите

время тянулось слишком медленно. круглые часы расплывались по стене жидким пятном. дико клонило в сон. секундная стрелка перескакивала на предыдущее число, как только стоило отвести взгляд на секунду. взгляд раздваивался, веки тяжелели, всё вокруг покрывалось тёмным туманом. ноги уже не ощущались, из-за одной и той же позы, шея, кажется, переломиться совсем скоро. а стрелка на часах всё не двигалась. 22:21 когда же она чёрт возьми сдвинется? хотя бы на пару минут вперёд. но почему двигаются только они. они. они — дети. немного жестокие, но любимые. сильные и слабые. похожи на бродяг. они агрессивные, в меру, и совсем ненежные. возможно, где-то, в их уже израненном нутре остались ошмётки нежности. которая вовсе им не нужна. они, вообще-то, уже не дети, а некоторые даже и не подростки. их любят и боятся — странно всё это. они преданные, как собаки. всегда вместе и могут укусить, может и говорят, что нет. хёнджин проверял на себе. они грубые и это делает их прекрасными. хёнджин однозначно влюблён в них. но вот вопрос, любят ли они его? всё возможно. любят, по своему. могут ли они сделать больно. безусловно. хёнджин знает, он проверял на себе. они касались и даже не задумывались, будто не замечали, как жестоко поступают. так сказали бы взрослые. те взрослые, что совсем не признают новое, совершенно скучно. а хёнджин, такой же, как они, может сказать, что дети, бродячие дети не умеют читать мысли. они привыкли, привыкли к такой жизни и им нравится. так нравится, что они хотели бы остаться в друг друга навсегда. оставить друг другу шрамы, которые будут напоминать о юности. по которым можно будет провести рукой и почувствовать тепло. у хёнджина есть парочка таких шрамов, что оставили они. жестоко. но так уж они любят. а время тянулось всё медленнее и более тягуче. время убило в бродячих детях нежность. хёнджин бывало грустил по тому, что было тогда. это далёкое тогда, которые ускользнуло из рук, как только его поймали. выживают сильнейшие, так говорил чанбин. а все кто могли – соглашались, хёнджин же молчал, но думал, что всё это очень правильно. наивно не замечал, что кого-то, кто был всегда под боком, время уже почти убило. феликс с каждым днём, проведённым с детьми становился всё мрачнее. куда же делось то солнышко? неужели погибло? так не бывает. хёнджин смотрел на сынмина, что всегда был где-то впереди и думал. много и бесконечно, а ещё смотрел на часы, на секундную стрелку и злился, та прыгала на новое число и обратно. бесконечно. сынмин не плохой и не самый грубый, но от его вида становилось не по себе. а ведь его похоже, так же изменило время. хёнджин чувствовал тепло феликса, что прижимался к боку, лежал головой на чужом плече, как было только возможно. однажды, когда бродячих не было рядом, феликс расплакался. он разваливался на кусочки, когда сказал самую страшную фразу, что хочет уйти. не нужно было спрашивать почему, всё и так было понятно. хёнджин стыдливо боялся даже думать об уходе, чувствуя себя предателем. а феликсу, казалось, было ужасно плохо, когда он проплакал несколько часов. лез обниматься и целоваться, клялся в любви. наверно, что-то сломал в сердце хёнджина. жестоко. тогда хван первый раз задумался об уходе. и разве они могут уйти от детей, которые подарили столько счастья? феликс сказал, что могут. и полез целоваться. совсем как-то сухо, не похоже на него. время испортило его. ещё пару визитов к бродячим детям, и, возможно он не выдержит. не выдержит времени и их особой любви. он рассыпится, останется маленькой крошкой в их воспоминаниях, если вообще останется. а стрелка на часах всё не двигается. хёнджин прячет лицо в ладонях, смотрит на сынмина, что убирает сигареты и думает, о том что мог бы начать курить. феликс и хёнджин обнимаются в каком-то углу, их присутствие игнорируется всеми. они просто там, кусаются и грызутся — обычный вечер бродячих детей. они могут грустить, наверно единственное, что не убило в них время. грустят они тоже по своему. хёнджин не смог научиться у них этому. они выражают свои чувства обычно, но с долькой грубости. им так нравится. разве их что-то остановит? нет. они не управляемые. они проживают свою юность, можно ли им запретить жить. они свободные, но бродячие. их не останавливает ничего. однажды, чонин сбежал, легко выбрался из бродячих детей и не вернулся. они быстро забыли, они умеют отпускать. у них нет слабых мест. хёнджин тяжело выдыхает, кажется он разбудил феликса, который поначалу предстаёт огромной кошкой. хёнджин даже немного разочаровывается. но не на долго. холодные руки оглаживают волосы, переключается на лицо, а тот только ластится к прикосновениям. руки стекают на шею, забирается под воротник свитера и останавлевается. поглаживания нежные, как лилии. не похоже на бродячих детей, они так долго бы не смогли притворяться. им чужда нежность. хёнджин успокаивается, чего не стоит делать здесь. вдруг перережут глотку. они такое могут. что-то резко вцепляется в сердце и сжимает его так, что хочется плакать. хочется лить слезы бесконечно. кажется, губы синеют, это не чувствуется. ему это говорят. джисон. первый кто обратил своё внимание, но он отводит взгляд также быстро. что-то холодное пытается раздавить сердце хёнджина, превратить в кашу, будто если его не станет что-то, изменится. феликс понимающе целует в щёку и продолжает наглаживать чужие ключицы. бродячие даже не смотрят на них, они не могу читать мысли, но всё понимают. они не глупые, всё видят. они не выгоняют, но чуть-чуть злятся, где-то глубоко в душе. а хёнджин понимает, что им с феликсом тут не место. умоляю простите