Волны

От первоначального состава экипажа в живых осталось только четверо. Смоллетт хотел увести корабль с проклятого острова как можно скорее. Каждый вечер он с жаром препирался с Трелони, который убеждал его подождать с отплытием, пока он не оправится от ранений. Ливси горячо поддерживал сквайра в этом вопросе. И хотя Смоллетт замечал это, он все равно был недоволен. Пусть его радовало ласковое обхождение, которое дарил доктор пока ухаживал за ранами, вместе с тем, мучала и тревога – он внимательно следил за доктором и придирался к нюансам в его поведении– то как быстро Ливси становился отстраненным, когда Трелони перебивал его. Все мысли доктора так иначе крутились вокруг Джима – для него было невозможным смириться с его гибелью. Горе поизносило его выдержку – снаружи это почти никак не проявлялось – он оставался стойким и участливым, как прежде. Но ничто не могло укрыться от наблюдательности Смоллетта. Стоило ему заметить мелкие перемены в поведении Ливси, как он немедленно стал подозревать, что доктор предлагает затянуть с отплытием, не потому что беспокоиться о его здоровье, а потому, что покинув остров, больше не сможет навещать могилу юнги. К великой радости капитана, вскоре его ранения зажили настолько, что он мог самостоятельно ходить. Тогда, первым делом он попросил Ливси сводить его на могилу Джима. Доктор предложил ему руку, когда они поднимались в гору, но Смоллетт, чувствуя неловкость, отказался. Они сняли шляпы и постояли несколько минут молча. После, Ливси сухо предложил вернуться. Проигнорировав отказ Смоллетта, он поддерживал его весь обратный путь – на этот раз капитан ему даже подчинился. На следующий день он досадовал, что так и не решился поговорить с Ливси о Джиме. И вместе с тем – сомневался, что это принесет какую– то пользу. Когда они вышли в море, Смоллетта стала занимать ещё тысяча и одна проблема. Поначалу он радовался, что вернулся в родную стихию, но немного погодя, от новой нагрузки, разнылась простреленная нога. Боль подорвала его безупречную внимательность – больше он не мог управлять командой так шустро, как раньше. «Возьми себя в руки, наконец», – злился он на самого себя. Ведь когда на корабле плывет такой опасный пират как Джон Сильвер, жизненно важно быть всё время начеку. Кроме Сильвера и самого капитана, оставалось ещё четверо человек, двое из которых были новичками в морском деле. Их совместных усилий едва хватало чтобы вести корабль, особенно в непогоду. Тем не менее каким– то чудом они справлялись. И Смоллетт втайне восхищён был доктором, которого загружал работой наряду с бывалыми моряками – Греем и Беном Ганом. Каждый день ему c трудом давалось это решение. До печально известных событий, он и представить не мог, что будет командовать доктором как простым матросом. Но сейчас… Он увидел как ужасно на него повлияла смерть Джима. Улыбку доктора Смоллетт теперь мог увидеть разве что в своих воспоминаниях. Ооо, как он жаждал услышать его смех! Если бы тот отпускал насмешки за спиной, напару со сквайром – это было бы не так больно, как видеть его подавленным, покорно выполняющим тяжелую работу, который ему поручал Смоллетт – труд совершенно чуждый его таланту и положению в обществе. Даже в таком удручённом состоянии, Ливси делал работу безупречно, пусть и медленно в сравнении со сноровистыми Греем и Беном Ганом. Смоллетт хвалил ли его наравне с последними. Такое покровительство было совсем не в его стиле, но, что он мог поделать? Любовь и сочувствие оказались выше стремлений к справедливости. Кошки скребли у него на душе, когда он встречал отстраненное выражение на лице доктора. «Сколько ещё вы будете убиваться? Юношу не вернешь, а у вас еще вся жизнь впереди.» Свои мысли, он, однако, предпочитал держать при себе. Увы, он думал, это его черствые доводы будут смешны и бесполезны для такого чувствительного человека. В худшем случае только усугубят его тоску. Смоллетт ужасно боялся действовать – глубокое сопереживание чужим страданиям стало новым, пугающим опытом. Привычка любоваться Ливси на расстоянии вконец расслабила его. Сейчас, он видел необходимость сблизиться и не знал как подступиться – пугала мысль, что Ливси догадается о его порочных чувствах. Но, понимая, что доктор скоро покинет корабль, и, что он больше не сможет за ним приглядывать, Смоллетт тревожился все сильнее. «Когда Дэвид сойдет на берег, то первым делом сообщит матери о гибели мальчика. А после… А что будет после?» Незадолго до прибытия в Бристоль, дурное предчувствие стало невыносимым – и Смоллетт наконец решился. После заката, когда у Ливси оставалось немного свободного времени перед сном, тот стоял уперев руки в борт, с апатичным выражением лица, посматривая как внизу перекатываются волны, врезаясь в корму. Смоллетт, желая привлечь его внимание, приблизился отчётливо постукивая каблуками, и смерил доктора пронзительным взглядом. «Знаю, о чем думаете. Ничего у вас не выйдет. Не позволю.» Ливси заметив присутствие Смоллетта обернулся, улыбаясь ему. Какой ненастоящей и вымученной показалась Смоллетту эта улыбка. И как ярко она контрастировала с той, что он берег в памяти. «Что ж, формальная вежливость – лучше чем ничего. Неужели к Дэвиду возвращаются силы?» – подумал Смоллетт. Неуверенно покачнувшись, он подошёл и встал у борта рядом с доктором. Тот, положив руки на борт, опасно свесился вперёд, как любопытный ребёнок, который видел море первый раз в жизни. – Как вы, доктор? – нарушил тишину Смоллетт. Ничего не хотите мне рассказать? Ливси растерялся, смущенно потирая лицо ладонью. «Опять моя невнимательность», – подумал он с досадой. – Сносно, вполне. А как ваше самочувствие, капитан? Простите за промедление, давно пора осмотреть вашу руку. Доктор, потянулся к рукаву капитана, но тот остановил его. – Не стоит. Вы же знаете – на мне заживает быстрее, чем на собаке. Я пришел поговорить о Джиме. И узнать – что же такого интересного вы видите за бортом в сумерках каждый вечер? – О Джиме? – переспросил Ливси. Было заметно, что Смоллетт поймал его в ловушку. Внезапно Ливси понял намек, и посмотрел на Смоллетта с укором. – Капитан… Думаете, я посмею бросится за борт, пока вы в ответе за мою жизнь? – Вовсе нет, – увернулся Смоллетт. – Но ваша утрата велика. Никогда не знаешь что можно ожидать от человека, который пережил столько потрясений. Ливси осенила еще одна догадка. – Так вот куда пропал мой пистолет, – сказал он, отводя взгляд в сторону горизонта – Вы тихо его конфисковали. Да, капитан? Его лицо приняло привычно – отстраненное выражение. Смоллетту же показалось, что Ливси еле сдерживается от грубости. – Признаюсь, доктор. Да, я взял его. Стащил если хотите. Лучше навлечь на себя ваш гнев или лишится дружбы. Чем потерять вас. Внутри него все переворачивалось и нарастала паника. А Ливси тем временем сделал свои выводы. И хоть в глазах его отразилась печаль, он глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоится. – Простите, Александр. Я бы никогда не застрелился на Испаньоле. Я знаю, как вы печетесь о безопасности каждого члена экипажа. Неужели я выгляжу…так плохо? Думаете я бы не смог совладать с собой пока мы не добрались до Бристоля? По тону Ливси было понятно, что это шутка, не злая ирония. Ответ Смоллетта был действительно ему очень интересен. – Знал я людей крепких, уравновешенных не хуже вас – что, впрочем, не помешало им свести счеты с жизнью. Дело не в силе или слабости. Никто не должен справляться с горем в одиночку. Ливси слушал его, соблюдая хладнокровие. К счастью, Смоллетт не увидел как дрожат кончики его пальцев – длинные рукава рубашки спасли ситуацию. – Да бог с вами, капитан, – отмахнулся Ливси. – Мне не хватит смелости. В его голосе проступила непривычная холодность, а пальцы впились в бортик добела. – «Почему пираты не застрелили нас обоих?»«Почему он теперь мёртв, а я жив?» Эти вопросы бесконечно крутятся у вас в голове, Дэвид? Оба одновременно вздрогнули – Смоллетт потому что обратился к Ливси по имени быстрее, чем успел подумать, и Ливси – потому что Смоллетт попал своей догадкой в яблочко. Взгляд карих глаз обращённый к Смоллетту стал испуганно– болезненным, как будто перед Ливси явился призрак. «Черт», – подумал Смоллетт, но уже не мог остановится. – Теперь вы понимаете, почему я не могу вернуть ваш пистолет? – спросил он. Больше всего Смоллетт боялся, что доктор возненавидит его. Но он, делал все шаги навстречу этому страху. Ох, он чувствовал, что скоро так и случится, но Ливси только усмехнулся с горечью. – Ладно. Как вам будет угодно, капитан. Держите пистолет у себя. Смоллетт похолодел. Разговор по душам вышел совсем не таким каким он ожидал — он унизил своего доктора обвинениями, пусть и справедливыми. Но то это уже не имело значения. – Вот как вы заговорили! – прорычал он, подобравшись к Ливси так быстро, что доктор рефлекторно отклонился назад. – Ну уж нет, забирайте! – он вытащил украденный пистолет из кармана и вложил в руку удивленного доктора. – Но имейте в виду! Если вы застрелитесь на корабле или до меня вдруг дойдет весть, что вы покончили с собой в Бристоле, я вовек не смогу оправится! – слова капитана звучали громко. – Точно также как вы не можете отправиться от смерти Джима. Ливси попятился и уперся спиной в борт. Погруженный в свои страдания, он перестал думать о чувствах других. Ему не приходило в голову, что кто-то может сильно о нем тревожится. Трелони старался поддерживать, но не обладал таким весом в его глазах как Смоллетт. То, как он так открыто выразил волнение, всколыхнуло чувства Ливси, запертые на замок. Ведь гибель юноши вообще не оставила ему шансов подумать о его притяжении к Смоллетту. – Я…не хотел. Простите, что заставил тревожится, – пробормотал Ливси. – Уверяю вас, этого не случится. – Можете мне поклясться, что никогда такого не провернете? – Я… – у него вдруг пересохло в горле. – настолько он был поражен напором Смоллетта. – Клянусь вам. – Ладно уж, – проворчал Смоллетт. – Я тоже хорош. Не поддерживал вас как следует. Не говорил…сколько думал о вас, – нервно продолжил он. – Сам знаю, что эгоистично просить вас давать обещания такого рода. Ведь я ничего не знаю о вашей жизни, – он сделал паузу, тяжело дыша. Была не была, черт побери. – Но вы могли бы поделится со мной как с другом. Хоть сейчас, за стаканом рома. Ливси выслушал его с ошеломлённым видом. Затем, в его глазах Смоллетт увидел отголосок прежней улыбки – добрый проницательным взгляд. – Я очень тронут, друг мой. Буду счастлив воспользоваться вашим предложением. Но...– Ливси вдруг смутился. – Должен сказать, алкоголь нынче не приносит мне веселья. Скорее наоборот – испорчу вам настроение своей постной физиономией. – Перестаньте, Дэвид. Быть такого не может,– перебил его Смоллетт. Ливси посмотрел на него таким благодарным взглядом, что в груди сразу стало слишком тесно, чтобы дышать. – Если вам захочется плакать, то плачьте, если посмеяться – смейтесь. Главное, не делайте этого в одиночестве. В порыве чувств, он грубо схватил Ливси за руку и потянул в каюту. Там он усадил его на свою койку и принялся греметь стаканами, разливая ром. Ливси сковала странная робость. Оглядев бедную, спартанскую обстановку каюты, он осторожно снял шляпу, положил на стол, и расстегнул верхнюю пуговицу камзола непослушными пальцами. Не успел он привыкнуть к близкому обществу Смоллетта в тесном помещении, как тот резко обернулся предлагая принять бокал. – Расскажите, мне о мальчике. Когда вы познакомились? Последовала пауза. Доктор молча крутил стакан в руке, прежде чем залпом его осушить. – Не хотите вспоминать о нём? Только скажите, – смутился Смоллетт. – Нет. Просто решил воспользоваться вашим предложением, – усмехнулся доктор. – Для смелости. – Если вам тяжело, можем прекратить разговор, – отрезал Смоллетт. – Вовсе нет, – Ливси одарил его виноватой улыбкой. – Джим… этот малыш, – вздохнул он. – Был мне как сын. Конечно, у него был родной отец, но он умер когда Джим был совсем крохой. – Вы знали юнгу почти с младенчества? – уточнил Смоллетт. Он хотел знать больше подробностей о жизни Ливси. – Верно. В силу личных причин, я не женился и не построил свою семью. Так что это единственный и лучший опыт родительской любви, который мне довелось пережить, – сказал он надломившимся голосом. Второй бокал, который Смоллетт поспешил налить, Ливси выпил тоже залпом. Он ещё не пьянел, но был заметно не в себе – переживания о Джиме перебивали размерность и изящество, так привычные Смоллетту в его образе. Ром больно обжигал горло – два стакана подряд без закуски стали перебором. Но Ливси это даже понравилось – физическая боль здорово отвлекала его от боли душевной. Это не ушло от внимания Смоллетта, и он поспешил предложить ему стакан воды. Сам он едва пригубил. – Слишком торопитесь. Если переберёте, то кто потом сделает вам кровопускание? – проворчал он. – Я, сам себе, – ответил Ливси. – Звучит рискованно… Даже для вас… Но, к счастью, у меня есть план. – Какой план, друг мой? – Планирую поселится в городе, когда мы закончим проклятое плавание. Посмотрю как вы сделаете себе кровопускание. «Не думайте, что скоро отделаетесь от меня», – мысленно добавил он. Ливси взглянул на него с удивлением. – Я буду самым счастливым человеком, если вы почтите мой дом визитом. Пожалуйста, я буду ждать! – заверил он. – Возможно к тому времени, мне удастся взять себя в руки. – Неважно, – ответил Смоллетт. – Вы отлично держались. На тот момент, когда я буду выпивать у вас в гостях, вы вернетесь в душевное равновесие. – Александр, вы так говорите, потому что вы не видели как я плачу в подушку по ночам, – шутливо добавил Ливси. Смоллетту, однако, показалось что он говорит чистую правду. – Дэвид, – начал он. – Смерть Джима случилась по моей вине. Только я и непредвиденные обстоятельства. – Нет! – вспылил Ливси, едва не отшвырнув стакан. – Я мог среагировать быстрее! Мог спасти! Заслонить! Толкнуть! Чтобы пуля прошла выше, или левее! Да что там – мы могли пойти другой тропой, той которую выбрал я! Но вместо этого я доверился его инициативе, как обычно – потакая капризам подростка! …Я мог спасти, если бы только… богу было угодно…но он умер… черт побери – он стукнул кулаками по столу, и опустил голову. Его тело сотрясла дрожь. – Боже правый, – пробормотал Смоллетт. Он был безбожником, поминающим дьявола куда чаще Бога, но в этой ситуации он остолбенел как напуганный ребёнок, не зная, как реагировать на проявление горя возлюбленного. Проблемы капитан привык решать умом и агрессивной деятельностью. Логика в любви не работала, а на эмоциях он как действовал как дикарь, начисто забывая о приличиях. Вот и сейчас он прибегнул ко второму – схватил Ливси за руку, и приведя рывком в вертикальное положение, толкнул в стену, которая соприкасалась с койкой. Смоллетт придвинулся к нему слишком плотно, даже интимно, однако, их обоих это не взволновало. Резкая горячность капитана подействовала на него отрезвляюще. За те долгие мгновения, пока Смоллетт удерживал Ливси как в капкане, ровный ритм его сердцебиения привел доктора в чувство. – Дэвид. Я хочу помочь… скажите, что могу сделать для вас? – спросил Смоллетт. – Я… не знаю, – сказал загнанный в тупик Ливси. – Прошу, простите меня за...всплеск эмоций. – Вы ни в чем не повинны, – ответил Смоллетт. Он толкнул Ливси выше, к подушке, так чтобы тот принял полулежащее положение. – Я начал тяжелый разговор и спровоцировал вас. Но вы чертовски ошибаетесь, взваливая вину на себя. Капитан несет самую большую ответственность за жизни членов экипажа. А вы сделали все от вас зависящее, когда выполняли врачебный долг. – Вы приписали себе полную ответственность за наши жизни, но вы не бог, – слабо возразил Ливси. – Так ведь и вы тоже, – усмехнулся Смоллетт. – Александр, вы не понимаете, – жалобно улыбнулся Ливси. – Я облажался, как отец. Бесконечно разочарован в себе. Мне стоило лучше присматривать за Джимом. Теперь я понятия не имею как жить дальше. На лбу Смоллетта проступил холодный пот. – Но вы...Что– то увидели во мне. И это будет держать меня на плаву. Пока...Ибо... я действительно считаю вас лучшим. Прошу, не высмеивайте мое восхищение. Я говорю от всей души. – Дэвид, – только и смог вымолвить Смоллетт. – Да как бы я мог? Найдя в себе смелость он твердо взял его за плечи и притянул к себе, заключая в объятия. Ливси нерешительно обнял в ответ, но потом, сдаваясь, уронил голову на плечо Смоллетта. Мир капитана сразу же сузился до тепла чужого тела, приятно ощутимого через слои одежды. Поглаживая по спине, он с замиранием сердца слушал дыхание и наслаждался тем как вздымается грудь доктора рядом с его собственной. – Дэвид, если вам интересно, что я думаю. Ливси нехотя отстранился, чтобы взглянуть ему в глаза. – Разумеется, друг мой. – Джим вряд ли может упокоится, пока его смерть приносит вам столько боли. Он бы не хотел, чтобы вы помнили его смерть как несчастный случай. Он пошёл той тропой, потому что знал – это выиграет время для спасения отряда. Вернул нам корабль, и погиб как герой. Этот маленький мужчина. Ливси было нечего возразить. Он обреченно вздохнул, склонив голову в знак согласия. – Потому вы не должны думать о Джиме как о неразумном ребёнке, который ежеминутно нуждался в вашей опеке. К тому же. Сердце юнги разбилось бы. Узнай он о чем вы думаете каждый вечер, стоя у борта. Спустя пару минут тягостного молчания Ливси заговорил. – Вы как всегда правы, Александр. Если бы Джим увидел меня таким дурным сейчас – точно бы не узнал. – Возможно, – замялся Смоллетт. – А вы Дэвид, так и не закончили свой рассказ. Как вы стали другом его семьи? С позволения Смоллетта, Ливси пересказал ему биографию Джима, и изрядную долю своей. По мере рассказа к Ливси стал возвращаться прежний уверенный тон. Смоллетт не сдержал улыбки, когда доктор дошел части рассказа о проделках Джима незадолго до путешествия. – Обычно меня не восхищают бунтари, но этот юноша! – сказал Смоллетт. – Я горжусь тем, что он был моим юнгой. – Да, – ответил Ливси. В его голосе уже не было места слезам. Он был так сильно утомлен, но не мог не продолжить. Смоллетт внимательно слушал, медленно потягивая ром. В конце концов он выпил много больше, но держался бодрым, в отличии от Ливси, которого стало клонить в сон. Смоллетт частично снял груз с его души – вместе с уходом эмоционального напряжения, навалилась усталость. Он чувствовал, что уже не может поддерживать беседу, но и уходить, возвращаясь в одинокую каюту, не хотел. Сонливость насколько одолела его, что он чуть было не склонил голову на плечо капитана. Смоллетт это приметил. Аккуратно заведя руку за спину доктора, он мягко надавил на плечи, приглашая прилечь к себе на колени. Смоллетт чувствовал себя отпетым наглецом, но знал – больше шанса не предвидится. Это был самый явный намёк на нежные чувства, на который он был только способен. Все словно окутало дымкой, и время замедлилось – как будто вокруг была не видимая реальность, а игра его воображения. Его сердце пропустило пару ударов, когда Ливси медленно поддался спиной назад, позволяя увлечь себя на колени. Затем он поднял голову, устремив на него взгляд, который Капитан не мог разгадать – скрывала чернота ресниц, полуприкрытые веки. «Ты устал. Отдохни, Дэвид», – успел подумать Смоллетт, прежде чем Ливси поймал руку капитана. Ладонь обожгла теплом тыльную сторону кисти. Через пару мгновений, он подтянул его руку ближе к себе и принялся круговым движением, нежно выводить круги на ладони Смоллетта. То легким движением, то надавливая, а после перемещаясь к суставам и огрубевшим от мозолей пальцам, к которым он прикасался в таком чувственном стиле, чтобы сомнений у Смоллетта не оставалось. Это была ласка. Очень дразнящая. Так что хотелось ещё и ещё, больше прикосновений его самого любимого человека. У Смоллетта приоткрылись губы чтобы выдать стон, но Ливси его опередил. – Вам наверное, интересно, – тихо произнёс он. – Почему? Смоллетт посмотрел на него совершенно диким взглядом и кивнул. – Думаю, я знаю. Выдержка его лопнула как старый канат, не выдержавший порыва ветра. Он склонился над Ливси и постарался вложить в поцелуй все чувства и эротизм, которые накопил за время их путешествия. Только успел подумать, какой же он одурманенный надеждой глупец, пугающийся своей смелости трус, как вмешался Ливси, прервав эти упаднические мысли – Смоллетта встретил горячий ответ. Когда– то ухоженные, а ныне покрытые мозолями руки поймали его лицо, и он провалился в новое, сумасшедшее ощущение, которое он мог бы назвать раем на земле. Последние тормоза готовились слететь, когда поцелуй стал чувственным до неприличия, но Ливси также внезапно прекратил, смяв его губы в последний раз, отстранился. Смоллетт нахмурился, заметив странность. – Дэвид. Вы горите, – заявил он бесцеремонно. – Не чувствуете лихорадки? – Давно так хорошо себя не чувствовал, – сказал Ливси, смущённо улыбаясь. Смоллетт промолчал, сосредоточенно хмурясь. Не спросив разрешения, он пощупал его лоб ладонью. На лице Ливси пятнами выступил румянец. – Нет причин для волнения, Александр. Я здоров. Просто температура имеет свойство повышаться, когда я... Едва пазл в голове Смоллетта успел сложится, он приоткрыл рот от удивления, а Ливси шёл дальше на опережение. – Можно мне остаться с тобой? – спросил он, часто моргая от смущения, но не отводя взгляд. Смоллетт в очередной раз поразился его манерам – задним умом, он с самого начала посчитал бы само собой разумеющимся, если Дэвид заночует в него каюте, и даже не задумывался, что может быть по– другому. Он прижался к губам доктора снова, и обняв, прошептал ему на ухо: – Я мечтал попросить тебя об этом, Дэвид. Ливси был готов заплакать от его признания. Но вместо этого уткнулся лбом в плечо Смоллетта, пока его пальцы мягко врезались в спину – так они лежали некоторое время, пытаясь прийти в себя. Капитан отстранился первым. Ему важно было взглянуть в лицо доктора, чтобы понять что все хорошо. Он понимал, что его возлюбленный только встал на путь исцеления. – Александр, тебе пора снять камзол. И мне, пожалуйста помоги, – ласково попросил Ливси. Сердце Смоллетта дрогнуло, когда он понял, что Ливси снова улыбается, искренне по– настоящему. На мгновение, он оторопел от этой лучезарной улыбки. Но к счастью быстро взял себя в руки – усмехнулся и принялся расстегивать две последние пуговицы на камзоле Ливси.