in vino veritas

      он — причина его вечной головной боли.       Венти буквально присасывается к бутылке одуванчикового вина и печально усмехается. взгляд не скользит, плывет больше по видам Монштадта, города, где люди то ли поклоняются, то ли нет Барбатосу, ему самому, но воспевают свободу. свободу, ради которой было отдано так много, которая была так близко, на расстоянии вытянутой руки, но так далеко от них, во власти бушующих ветров и жадных аристократов.       бродяжка-бард, Архонт, в которого никто почти не верит, смотрит на город, который даже не видит, и сглатывает горчащее, сладковатое вино на языке.       он — причина боли и страдания, причина того, что сам он свободы, как таковой, даже не чувствует.       на самом деле, попытка дать народу больше свободы, чем есть, его побег, который называют не иначе, как побег Архонта от собственных людей, были больше спровоцированны не этим стремлением, а желанием найти свою собственную свободу. уйти, забыть, перестать быть Барбатосом, чтобы потерять все те связи и удушающие чувства.       не то чтобы у него получилось.       Венти пьет и не может не видеть в этом иронии, в своих собственных мыслях не может не видеть иронии. как глупо думать, что при их вечности десятки лет могут избавить от того, что живет в их сердцах, оплетает вьюном и сжимает до крови, до сбивающегося ритма. это же не мешает тому, кто стал его страданием и причиной всего, страдать даже спустя тысячелетия по погибшей.       и как иронично, что, потеряв свое Сердце Бога, свой Гнозис, он будто бы стал ближе к людям, более открытым, подверженным этим чувствам.       Венти пьет, чтобы не видеть чужого счастья, не видеть чужой радости, не видеть собственного бессилия перед временем и самим собой. — Барбатос.       знакомый голос раздается за спиной, но Венти игнорирует его — откуда бы его причине вдруг взяться здесь, в Монштадте? да еще и на руках его собственной статуи. это — всего лишь иллюзия его сознания, всего лишь обман, созданный алкоголем и его собственным желанием увидеть человека, который так его звал. всегда звал, никогда даже не меняя обращения — да и на что менять, если в последний раз они виделись еще тогда, когда он носил только это имя. тогда еще не существовало барда Венти даже в мыслях, даже в храбрых мечтах. — Венти, — будто бы вторя его мыслям, раздается за спиной, и Архонт вздрагивает. вот так его точно не могло назвать воплощение собственного сознания, желаемая фантазия, рождаемая страданием и алкоголем.       он разворачивается резко и из-за плохой координации едва ли не падает, но его ловят крепкие руки, сильные, скрытые кожаными перчатками. Барбатосу даже не надо прикрывать глаза, чтобы помнить, какие они — темные, как сам камень, с янтарно-золотистыми узорами его силы, величественными, яркими, буквально кричащими о чужой власти и силе. Венти улыбается неловко, криво, и это совершенно не похоже на его уверенные, но приклеенные, лживые обычные улыбки. — о! давно не виделись, Моракс. что привело тебя в город ветров, свободы и вина? — почему ты пьешь один? здесь, — чужой голос гохочет камнями, и Венти едва сдерживает в себе желание позорно зажмуриться. зажмуриться, потому что не сдерживаемые Чжун Ли — Барбатос слышал о его новом имени и личности, — признаки настоящего Архонта, не такого, как он, возвращают в мучительное прошлое, где то, что живет в его груди, было более ярким, более пламенно горящим, общигающе болезненным. — ой, да это не так важно! лучше рассказывай, что ты делаешь в Монштадте. помогаешь путешественнику с чем-то? — Венти уходит от темы и сразу же заполняет тишину между ними своей болтовней, яркой, громковатой, почти ничего не значащей. он будто бы пытается скрыться от чужого внимательного вгляда, забывая даже о бутылке в своих руках.       но Моракс смотрит внимательно и не собирается отпускать его своим взглядом, от которого по позвоночнику скользит электрический разряд, будто бы где-то рядом снова над ними смеется Макото, намного более приветливая, чем ее сестра. Венти отводит взгляд в сторону, снова смотрит на город под ними, на его земли за крепкими стенами и думает, думает обо всем на свете и ни о чем. старается не думать, как чужие ладони обжигают даже сквозь одежду своим прикосновением. — идем. — чт-… — Венти даже не успевает договорить, как Чжун Ли вздергивает его и поднимает на подгибающиеся, слабые от долгого сидения и алкоголя ноги. — эй, я ведь могу и сам о себе позаботиться!       он возмущается достаточно громко, чтобы привлечь к себе внимание, чтобы заставить обратить взгля на себя, но Моракс лишь мажет по нему взглядом, прежде чем возвращается к, видимо, мыслям о том, как им обоим нормально спуститься в таком состоянии. все же вряд ли Барбатос сможет сейчас использовать планер или свои силы ветров, он признает это сам, а их двоих один планер не выдержит… — позволь мне это сделать, — чужой голос внезапно тих, но все еще тверд, все еще излучает эту сокрытую силу и власть, которую имеет Гео Архонт. — позволь мне наконец-то сделать это правильно, так, как надо было давно. так, как я должен был сделать уже сотни лет назад и как хотел это сделать.       эти слова что-то ломают в Венти, он почти обмякет в руках Чжун Ли и произносит тихое, слабое «хорошо». они не говорят ни о чем, ни о каких своих словах или чувствах. ни о чем, совершенно, но и этого им, кажется, достаточно.       Венти этого достаточно. для всего остального — у них есть еще время, очень много времени. все же Архонты, несмотря ни на что, бессмертны.