Минувшие мгновения нашей юности

Если бы Дилюк знал, что его действия в юности изменят Кэйю в сторону постоянно флиртующего, везде сующего свой нос демона, он бы наверняка не совершал тех же ошибок. На самом деле, Кэйа не всегда обладал таким характером, какой присущ ему сейчас. Дилюк помнит, каким тот был, когда только попал в их с отцом поместье: тихий, зашуганный, совершенно скромный мальчик, боящийся сказать что-то лишнее. Странный акцент, присущий его речи, тёмная кожа и повязка на глаз сильно отличали маленького Кэйю от окружающих людей. Именно из-за этого и своей природной скромности Альберих никак не мог завести друзей. В принципе, его устраивала и компания Дилюка — вечно заботящегося о нем Дилюка, всегда готового прийти на помощь, — однако мастер Крепус настаивал на том, чтобы дети периодически гуляли и с кем-то ещё, отвлекаясь друг от друга, так что Кэйе время от времени приходилось терпеть общество других ребят. Привязанность мальчишек друг к другу была очень трогательной и милой. Аделинда по сей день любит вспоминать, как юный мастер Дилюк защищал Кэйю от задир с улиц, а Кэйа в ответ на это втайне оставлял Люку на столе букеты из светяшек. Дилюк думал, что это делает волшебная фея Вольфендома и зачастую допоздна смотрел в окно, пытаясь высмотреть ночную гостью и поймать ее с поличным. Кэйа же на стремление названного брата лишь улыбался и продолжал молча любоваться блеском в алых глазах. Дилюк все ещё хранит одну из принесенных Кэйей светяшек в книге в засушенном виде, как талисман, в чем он, конечно же, никому не признается. Они вместе читали, вместе гуляли, играли, учились. Иногда, когда Кэйа в очередной раз просыпался от кошмаров посреди ночи, Дилюк пускал его к себе под одеяло, и тогда они засыпали в обнимку и находились в таком положении до самого утра. Даже когда наступило время для вступления на службу в Орден, они сделали это вместе. Мальчишки — уже юноши — были неразлучны, несмотря на расхожесть в характерах. Дилюк был словно солнце: смел, ярок и стремителен. Он согревал души окружающих своими улыбками и смехом. Несмотря на это, он также обладал трудолюбием и огромным чувством ответственности, что, в принципе, и сделало его самым молодым капитаном в истории Ордена. Кэйа же, напротив, был тих и незаметен. Он следовал за Дилюком всюду, словно его тень. Аура загадочности пусть и не отталкивала окружающих, однако заставляла насторожиться и находиться немного поодаль от странного человека. Да и сам Кэйа предпочитал держаться особняком от окружающих, дабы лишний раз не привлекать внимание и не навлекать на себя косые взгляды. Лишь самые близкие, включая Дилюка и мастера Крепуса, могли видеть его искренние улыбки и слышать красивый смех. Они, несомненно, ценили это. Наверно, жизнь бы так и продолжила течь в своем привычном темпе, а события плавно сменяли друг дружку, оставляя после себя приятное послевкусие детско-подростковых улыбок и счастья, однако, когда юношам исполняется по шестнадцать, происходит значимое событие, после которого Кэйа раскрывается совершенно с иной стороны, постепенно становясь тем, кем он является сейчас — флиртующим и довольно открытым молодым человеком, одним из самых завидных женихов Монда. Дилюк не знает, стоит ли ему гордиться тем, какое влияние он оказал на него, но точно может сказать лишь одно — прекрасным дамам города свободы определенно нужно поблагодарить его за раскрепощение их обожаемого капитана.

***

То был обыкновенный солнечный день, какие случались в Мондштадте практически постоянно. Ветер, приятно ласкающий лицо своими порывами, заставляет Кэйю улыбнуться. Тёплое солнце в сочетании с летним бризом позволяют жителям города свободы не мучиться от жары в течение рабочего дня, продолжая заниматься своими делами. Им с Дилюком везёт впервые в этом месяце: их выходные наконец-то совпадают, позволяя вместе вернуться в поместье, насладиться домашним уютом и компанией мастера Крепуса. В обычное время такое удовольствие им недоступно, поскольку у Дилюка, как у капитана кавалерии, очень много обязанностей, тогда как Кэйе нужно ходить в патрули, которые зачастую могут проходить за чертой города, из-за чего встретиться на службе не представляется возможным. В казармах они также практически не пересекаются — их комнаты располагаются в разных корпусах, из-за чего парни не могут даже пожелать друг другу доброго утра или спокойной ночи — что уж говорить о полноценных беседах. Люк говорит, что хотел бы сделать Кэйю своей правой рукой, чтобы тот смог помогать ему в выполнении его обязанностей и находиться рядом чуть чаще, однако юноши не знают, как скоро это случится, и сейчас могут наслаждаться компанией друг друга лишь в общие выходные дни. Утро только начинается, когда Кэйа, уже проснувшись и позавтракав, выходит на улицу, чтобы насладиться восхитительно погожим деньком. Прикрыв глаза, он прислушивается к пению птиц и шелесту листвы. Кажется, будто ничто не может разрушить его умиротворение — только не в такой чудный денек. Дилюк по обычаю спит до самого обеда: данный факт является новым для Кэйи; не думал он, что один из самых организованных людей этого города предпочитает отлеживаться в свой выходной день в кровати до обеда, однако не ему его судить, — пока жизнь на винокурне только начинает закипать. Работники, отвечающие за виноградники, отправляются к стройным рядам виноградных лоз, дабы проверить их состояние, служанки же разбредаются кто куда: дел в огромном поместье всегда хватает. Аделинда — главная горничная — выходит из парадного входа с корзиной для белья в руках. «Время стирки», — мелькает в голове у Кэйи, прежде чем Аделинда подходит к нему. — Мастер Кэйа, если у вас есть одежда, подлежащая стирке, пожалуйста, принесите ее на поляну за поместьем, — предсказуемо произносит она в своем ласково-требовательном тоне. — Я буду стирать до вечера, так что у вас есть отличный шанс выйти на службу после выходных в чистой форме. — Понял, — кивнув ей, Кэйа уже хочет уйти в дом, дабы выполнить просьбу, когда Аделинда, спохватившись, добавляет: — И ещё. Если вам несложно, будьте добры, зайдите к мастеру Дилюку и разбудите его. Если он продолжит спать сегодня до обеда, то будет лишён своей любимой каши с дольками закатника, — она осуждающе мотает головой и, прежде чем Кэйа успевает ответить хоть что-то, скрывается по направлению упомянутой ранее поляны. Кэйа усмехается: Аделинда совсем не меняется. Из года в год она угрожает им с Дилюком всяческими лишениями в отношении ее прекрасной стряпни. Само собой, парни уже давно не маленькие и могли бы сказать женщине твердое «нет», однако почему-то никто из них не хочет рисковать своим здоровьем или завтраком и отказывать Аделинде. Именно поэтому Кэйа решает не откладывать дело в дальний ящик и отправляется в сторону своей комнаты, мысленно прикидывая, что из его вещей успело загрязниться. «Боевые штаны, одна из рубашек… — мысленно перечисляет он, поворачивая по направлению к нужной двери. — А, и рабочая накидка. Вот она точно давно нуждается в стирке». Зайдя в комнату, Кэйа без проблем обнаруживает две первые вещи: те покоятся в шкафу в ожидании своего хозяина, — однако накидку парень не находит ни там, ни на стуле, ни на полу. «Странно». — И куда я ее дел? — задумчиво произносит он, почесывая в затылке. — Может, оставил у Дилюка? — размышляет вслух. — Надо проверить, — решает Кэйа и, взяв остальную одежду для стирки, отправляется в комнату названного брата на поиски пропажи. «Заодно выполню поручение Аделинды и разбужу этого засоню, — с нежностью думает Кэйа. — Убью двух хилличурлов одним выстрелом». Выйдя из спальни, он прикрывает дверь и отправляется вперёд по коридору. Комната Дилюка располагается немного поодаль от его собственной, так что идти оказывается совсем недалеко. Быстро преодолев расстояние между дверями, Кэйа дёргает за ручку и заходит внутрь, даже не постучавшись. Они делают так с самого детства — по какой-то причине понятия о личном пространстве у них обоих с малых лет совершенно размыто, поэтому у Кэйи не возникает и малейшего сомнения о том, будто Дилюк может что-то от него скрывать или не желать, чтобы названный брат вторгся к нему в комнату. К тому же, он наверняка все ещё спит. Кэйа окажет Дилюку огромную услугу, если разбудит его сейчас: все же даже каша в исполнении Аделинды — это непревзойденный шедевр кулинарии. Было бы обидно, лишись тот столь прекрасного завтрака. — Люк, ты не видел мою на… — подняв взгляд на кровать, Кэйа останавливается на полуслове, не в силах продолжить начатое. Картина, представшая перед глазом, заставляет его сбивчиво выдохнуть через рот, а все внутренности сжаться. Дилюк, лежа на животе спиной к двери с приподнятыми вверх бедрами, судорожно сжимает его накидку одной рукой, пока другой ласкает себя сзади, издавая при этом множество пошлых звуков: от скулежа, исходящего прямиком из его рта, до откровенного хлюпания, доносящегося откуда-то сзади. Негромкие стоны, раскрасневшиеся уши, которые Кэйа может видеть, стоя у входа, и общая позиция заставляют парня завороженно замереть. Внизу живота скручивается приятный узел наслаждения, а в груди зарождается желание. Но желание чего? Кэйа не знает. Он растерянно продолжает наблюдать за Дилюком, который, судя по всему, принюхивается к запаху его куртки и продолжает двигать рукой. — Ах-х, Кай, — простанывает он, носом зарываясь в накидку ещё сильнее. Это становится последней каплей для невинного Кэйи. Та волна жара, с которой он сталкивается сейчас, не идёт ни в какое сравнение с тем, что преследовало его до этого дня, и он, наконец отмерев, испуганно выходит из комнаты, стараясь максимально бесшумно закрыть за собой дверь. Кажется, он отдаст свою накидку на стирку чуть позже.

***

Весь следующий день Кэйа ходит, словно сам не свой. Мастер Крепус спрашивает, не заболел ли он, Аделинда предлагает заварить лечебный чай из цветка-сахарка и мяты, однако парень отказывается, ссылаясь на общую усталость, и почти на сутки уходит из поместья. Сначала он бродит по окраинам их виноградников, наблюдая за летающими в округе кристальными бабочками, а затем решает пройтись чуть дальше, дабы не мозолить глаза работникам, и направляется к небольшой поляне близ Вольфендома. Когда-то давно они с Дилюком организовали здесь собственную базу и прятались в ней от выдуманных врагов, одновременно с этим спасая мир от злобных нападчиков. Та располагается в довольно неприметном месте, окруженном кустами и деревьями, поэтому никто так и не смог ее найти. По сей день та остается чем-то вроде их общего секрета. Время от времени они с названным братом все еще сбегают сюда, когда хотят побыть наедине со своими мыслями или друг с другом. Вспомнив их детские шалости, Кэйа улыбается, однако довольно быстро приходит в себя, когда вслед за тёплыми мыслями в голову забредает недавний инцидент. Жар, только ушедший из низа живота, возвращается с удвоенной силой, заставляя Кэйю сделать несколько глубоких вдохов-выдохов. Он не должен поддаваться проклятью его народа. Он выше этого. В том, что его утренние «состояния» и сегодняшний инцидент — это часть проклятья Каэнри’ах, Кэйа был практически уверен. Он ни с кем не говорил об этом и старался лишний раз избегать литературы, связанной с его родиной, однако мысли, приходящие ему на ум в отношении Люка, а также желания, следующие за ними, сложно назвать здоровыми и присущими всем. Едва ли окружающие люди страдают чем-то подобным. Тем не менее, в общую картину не укладывается сегодняшнее происшествие. Если его «состояния» имеют отношение к проклятью, то почему же Люк тоже в нем был? Неужели Кэйа имеет какое-то влияние на окружающих людей? Дилюк однозначно произнес имя Кэйи тогда, а значит, какая-то связь между его собственными «состояниями» и ним точно есть. Это может стать проблемой. «Нужно спросить его, не чувствует ли он себя хуже в последнее время», — почему-то одна мысль о том, что ему придётся расспрашивать названного брата об его «состояниях» вгоняет в краску и заставляет Кэйю чувствовать себя неловко. Так или иначе, спросить все равно придётся. Хотя бы ради того, чтобы убедиться, что Дилюк не подвергается тем же мукам, какими страдает он. Громко вздохнув, Кэйа садится на траву и закидывает голову назад, устремляясь взглядом в небо. Птицы, парящие в небесах, и не подозревают о том, какой тяжелый груз лежит на его плечах. Как же он устал от всего этого. — Вот бы и мне быть, как те птицы. Улететь далеко-далеко, — мечтательно протягивает Кэйа, прикрывая глаз. На мгновение он чувствует, будто бы и сам покоряет небеса, рассекая нежную глазурь крыльями. Еще чуть-чуть, и он почувствует, каково это, быть свободным… Еще бы немножко… — И куда это ты собрался улетать? — веселый голос раздается у Кэйи прямо над ухом, и он испуганно подскакивает, моментально открывая глаз и почти сразу же сталкиваясь с Дилюком взглядом. Не то чтобы его появление здесь — это что-то неожиданное. Кэйа знал, что Крепус попросит сына поговорить с ним, узнать, в порядке ли Кэйа, не нужна ли ему помощь с чем-то. В доме Рагнвиндров о нем переживают, и он это знает. В любое другое время эта мысль бы порадовала, заставив сердце в груди радостно трепетать, а губы растягиваться в искренней улыбке, однако сейчас Кэйа чувствует себя слишком неоднозначно и смущенно, дабы говорить с Дилюком и, тем более, быть счастливым от проявлений заботы с его стороны. Он ее просто-напросто не заслуживает. «Как я вообще буду смотреть ему в глаза после такого?» — в голове вновь всплывает отпечатавшаяся будто на сетчатке картинка: Дилюк, нюхающий его куртку и издающий все эти неприличные звуки, будто бы с наслаждением выгибается, пытаясь что-то нащупать у себя внутри. От воспоминаний Кэйю точно подбрасывает на месте, а к щекам приливает кровь. Внизу все приятно скручивается и ноет, из-за чего орган между ног призывно дергается, с головой выдавая мысли своего хозяина совсем не приличного характера. Недолго думая, Кэйа подтягивает ноги ближе к себе и, обняв их руками, укладывает подбородок поверх коленок. Поза весьма удачная — скрывает сразу и пылающие щеки, и начинающий расти бугорок между ног. Пока что он определенно не готов демонстрировать Люку эту свою сторону. — Никуда, — бурчит Кэйа себе под нос, чувствуя, как Дилюк присаживается рядом. Он не видит — ощущает алый пристально-волнующийся взгляд. Кэйа давно пообещал себе, что не будет давать Рагнвиндрам поводов для волнения о нем и что не будет переживать о них сам. «Нельзя дать привязаться им и привязываться самому», — в этом плане что-то с самого начала пошло не так. Дилюк, днюющий и ночующий у кровати болеющего Кэйи, и Крепус, постоянно обрабатывающий его ушибы и ссадины, в первые же месяцы пребывания в поместье заставили маленького Кэйю пересмотреть собственные мысли и выводы, сделанные касаемо семейных уз и привязанностей к людям. Два самых дорогих Кэйе человека — два Солнца, освещающих его тернистый путь, греющих его замерзшее сердце. И как можно не привязаться к настолько теплым и светлым людям? Кэйа не знал. Именно поэтому сейчас его сердце заходится от одного лишь присутствия Дилюка и осознания, что тот переживает о нем. — Кай, — он понижает голос так, будто вокруг есть посторонние, которые могут их подслушать. Этот его тон делает атмосферу вокруг лишь интимнее, от чего в районе груди у Кэйи что-то тянет. Он уверен — Люк снова совершенно очаровательно хмурит свои брови, с головой выдавая собственное беспокойство. Это заставляет тепло в сердце разрастись еще сильнее. — Мы переживаем. Я переживаю. У тебя что-то случилось? Ты сегодня сам не свой, — в тоне Дилюка столько неприкрытой нежности и заботы, что Кэйа едва удерживается от позорного всхлипа. «Держись», — приободряет он себя, прежде чем резко выдохнуть и подать голос: — Я в порядке, Люк. Вам не стоило так обо мне переживать, — и это почти правда. Он же не смертельно болен или вроде того. Просто в последнее время в его жизни и сердце творится настоящий бардак: столько непонятных, спутанных эмоций и мыслей раз за разом атакуют его, заставляя теряться и попросту тонуть в их обилии. — Кэйа, ты отказался от своих любимых шашлычков на обед, сославшись на отсутствие аппетита! Ты никогда прежде не отказывался от шашлычков! — восклицает Дилюк, звуча по-настоящему сбитым с толку. Кэйа мысленно признает свой прокол — все же шпион из него некудышный. — Ни за что не поверю, будто бы твой аппетит пропал просто так, — продолжает сокрушаться он, едва не всплескивая руками. — Такое иногда случается, — вяло отвечает Кэйа, прекрасно понимая, что его слова ни за что не воспримут всерьез. Только не тогда, когда Дилюк находится в настолько взволнованном состоянии. В такие мгновения тот старается докопаться до истины всеми известными ему способами, с головой выдавая собственную упертость и рыцарские повадки. — Да черта с два я тебе поверю! — заявляет Дилюк и, прежде чем Кэйа успевает как-то среагировать, берет его за плечи и резко разворачивает к себе, вынуждая отпустить ноги и, наконец, обратить на него внимание. Рыжие ресницы, хмурые брови, поджатые в волнении губы, челка, немного спадающая на алые глаза — Кэйа находит Дилюка объективно привлекательным. Нет, даже красивым. Он часто слышал, как девушки в округе вздыхают по его названному брату, думая, что они их не слышат, как обсуждают его широкие плечи и подтянутое тело, стеснительно хихикая и стреляя взглядами в проходящих мимо рыцарей Рагнвиндров. Кэйа их прекрасно в этом понимает — он и сам видит все очевидные достоинства Дилюка, порой засматриваясь на его обнаженное тело в купальне; надеясь, что тот не заметит. Дилюку всего шестнадцать, а он уже собирает поклонниц толпами. Не все они рискуют подойти к нему, а те, что все-таки признаются в своих чувствах, оказываются вежливо отвергнуты. Этого Кэйа искренне не понимает: неужели никто из прекрасных дам так и не завоевал сердце его неприступного брата? С другой стороны, он этому даже рад — делить Дилюка с кем-то из девушек отчего-то решительно не хочется. Правда, Кэйа пока не может понять, откуда в груди поселяется столь неприятное чувство, похожее на зависть, которое так активно смешивается с внутренним собственничеством, касаемом одного лишь Дилюка. Слишком сложно понять природу того, чего не испытывал никогда прежде. Вот и сейчас прекрасное лицо Дилюка находится прямо перед Кэйей, и это определенно не идет на пользу его ранее придуманному плану, включающему в себя множество оправданий и отговорок, призванных спасти его от разоблачения Дилюком. Мысли в голове резко начинают путаться еще сильнее, а сердце в груди стучать, словно ненормальное. «Хоть бы проклятье не прогрессировало, — судорожно думает Кэйа, стараясь не переводить взгляд на губы Дилюка. Получается, конечно, так себе. — Отодвинься, ну. Тебе сложно, что ли?» — Давай, колись, — Дилюк его мыслей, само собой, не слышит, поэтому едва ли не придвигается еще плотнее, из-за чего орган в штанах Кэйи вновь приходит в движение, а румянец постепенно перебирается на шею. — Ты же не заболел? Красный весь, — Кэйа надеется, что Дилюк не станет притрагиваться к его лбу своей ладонью, иначе он определенно получит инфаркт и скончается прямо у него на руках. Дилюк, словно все же услышав его мысленную просьбу, рукой его не трогает, но делает гораздо хуже: когда их лбы соприкасаются, Кэйа мысленно задается вопросом, как он за эти годы вообще остался жив. — Вроде бы не горячий, — задумчиво произносит Дилюк, почему-то не отстраняясь сразу, словно их лбы за эти несколько секунд успевают склеиться. Кэйе на мгновение кажется, будто алый взгляд пару раз метается к его губам и обратно, однако наваждение быстро проходит, и Люк все-таки немного отодвигается от него, даже убирая руки с его плеч, что позволяет Кэйе облегченно выдохнуть. — Если ты не болеешь, значит, случилось что-то еще, — логично предполагает он, продолжая буравить названного брата взглядом. Кэйа вздыхает. Порой проницательность Дилюка заставляет его сомневаться в том, что тот по факту является прямолинейным и упертым бараном. Судя по всему, когда дело касается Кэйи, Дилюк во многом становится непохожим на самого себя, и это не может не тешить его самолюбие. — Ты же не отстанешь? — обреченно спрашивает он, заранее зная ответ на свой вопрос. — Не-а, — с задорной улыбкой отвечает Дилюк, немного склоняя голову на бок. Очередная его привычка, которую Кэйа находит чертовски милой. В целом, весь Дилюк состоит из таких вот очаровательных деталей: то волосы за ухо заправит, то локон на палец накрутит, то брови нахмурит, то вот так голову к плечу склонит. Не человек, а настоящий кладезь прелестных мелочей, заставляющих Кэйю постепенно сходить с ума. — Ладно. Сдаюсь, — вымученно вздыхает Кэйа, закатывая глаз. Дилюк замирает, взглядом показывая, что готов выслушать любые его слова. Вот только сам Кэйа едва ли готов к подобным разговорам. — На самом деле, я хотел кое о чем с тобой поговорить. Кое о чем очень важном, — неуверенно начинает он, отслеживая каждое изменение в лице сидящего напротив. Люк же остается неподвижен. В конце концов, у него нет видимых причин для беспокойства. — Я слушаю, — кивает головой тот, подтверждая свою готовность побыть подушкой для слез или просто молчаливым собеседником, который, выслушав все жалобы родного человека, обнимет его и заверит, что все будет хорошо. Ведь это самая настоящая правда — нет чего-то, с чем бы они не справились вдвоем, вместе. — Ты в последнее время не ощущал ничего странного? — робко спрашивает Кэйа, чувствуя, как немного улегшееся смущение поднимается с новой силой. С одной стороны, спрашивать подобные вещи в лоб — хорошая идея: рубить надо с плеча, — но с другой, Кэйе она таковой уже не кажется: слишком много стресса она несет с собой. А стресс Кэйа не любит. — Странного? — удивленно переспрашивает Дилюк, приподнимая брови. — Мне казалось, мы тут твое состояние обсуждаем, а не мое, — усмехается он с веселой искринкой в глазах. Он всегда такой: искренний, яркий, веселый. Порой это заводит Кэйю в тупик относительно своих чувств в его отношении. Легко потеряться на просторах собственного сердца, когда в нем поселяется так много разных желаний и соблазнов. Однако Кэйа должен держать себя в руках. Хотя бы ради Дилюка. — Просто ответь, — просит он, чувствуя, как в горле пересыхает от волнения. Он определенно не готов открывать тайны своего народа Рагнвиндрам — только не сейчас. Они наверняка отвернутся от него, оставят на попечение судьбы, а может, и вовсе упекут в тюрьму за предательство. Кэйа не может точно знать, что последует вслед за его признанием, поэтому попытается вытянуть как можно больше подробностей о состоянии Люка без разглашения тайн Каэнри’ах. Возможно, он найдет, как помочь ему в библиотеке Монда. А может, если ситуация будет совсем безысходной, все-таки признается в своем происхождении, и они вместе найдут выход из этой ситуации. Но только не сейчас — когда птички поют так заливисто, солнце приятно пригревает его ноги, а Дилюк выглядит настолько прекрасным, что Кэйе хочется иррационально расцеловать каждый сантиметр его веснушчатого лица. — Ладно. Но что ты имеешь в виду под странным? — по всей видимости, Люк решает подыграть Кэйе и уточняет его вопрос, дабы по возможности найти на него ответ. Все-таки его предыдущая формулировка в самом деле кажется чересчур общей, даже расплывчатой и никак не намекает на истинный смысл, заложенный в ней. — Ну, — Кэйа заливается румянцем, мысленно пытаясь подобрать слова. Разговор отчего-то ощущается все более и более смущающим, хотя, казалось бы, речь идет о проклятье его рода, а не о чем-то неправильном и в целом заслуживающим подобных реакций, — ощущение, когда что-то тянет внизу живота и хочется дотронуться до, — он запинается и, покраснев пуще прежнего, отводит взгляд, пытаясь подобрать правильное слово, — ну, до, — парень не знает, как назвать этот орган между ног и стыдливо тупит взгляд в траву, судорожно пытаясь придумать, как его описать. Дилюк, моментально поняв, о чем идет речь, тоже смущается, но не так сильно, как Кэйа. Все-таки Крепус свое дело сделал — половое воспитание сын получил еще в тринадцать лет. Именно поэтому сейчас Дилюк, подкованный в данной сфере немного больше Кэйи, может ощущать лишь небольшой отголосок стыда, связанный скорее с внезапностью поднятого вопроса, нежели с его содержательной стороной. — Ты имеешь в виду пенис? — Кэйа, заслышав незнакомое слово, непонятливо вскидывается и недоуменно хмурится, как бы прося расшифровать его. — Член? — Дилюк подбирает менее официальную формулировку, однако, увидев, что Кэйа по-прежнему выглядит весьма озадаченно, моментально добавляет к терминам вполне ясное определение: — Ну, то, что у тебя между ног, — быстро поясняет он, уже не ощущая себя настолько смущенным — лишь немного удивленным. Неужели кто-то может не знать настолько обычных вещей? «А рассказывал ли кто-то Кэйе о подобном?» — внезапная догадка пронзает мысли Дилюка, и он замирает на мгновение, размышляя над тем, окажутся ли его домыслы правдивыми, или Кэйа просто пытается его разыграть. Это, конечно, не совсем в его духе, но кто знает, что взбредет ему в голову. — М-м, да, его, — медленно кивает он, стараясь подавить внутреннее желание сбежать куда-то подальше от этого разговора. С каждым произнесенным словом Кэйа начинает жалеть о поднятой теме все сильнее: сердце в груди стучит слишком громко, а ладошки потеют так сильно, что, если бы он решил взять что-то в руки, оно бы непременно выскочило у него из них, словно влажное мыло. — А почему ты спрашиваешь? — интересуется Дилюк с небольшим подозрением в голосе. Такие темы как правило не поднимаются в светских кругах — да и между ровесниками подобное обсуждается крайне редко. Хотя, возможно, дело было в том, что Люк общается строго с дворянскими детьми, с которыми обсуждать можно было разве только семейный бизнес и планы на будущее. Вряд ли нечто подобное следует обсуждать с кем-то вроде Эолы. С другой стороны, едва ли Джинн, более близкая Дилюку подруга, позволяет себе настолько большую вольность, как разговоры о пестиках и тычинках. По какой-то причине, общение о подобных вещах в приличном обществе — табуированная тема, и Дилюк, привыкший подчиняться нормам общества, чуть ли не впервые в жизни поднимает ее с кем-то, кроме отца. — Просто недавно я видел, как ты, — Кэйа вновь запинается, ощущая, как щеки горят, а сердце в груди стучит с двойным усилием. Он подсознательно понимает, что такие темы едва ли являются повседневными в разговорах людей — по крайней мере, сам Кэйа ничего подобного не слышал. И оттого делиться своими мыслями с названным братом становится ужасно боязно — а вдруг не поймет; вдруг осудит, — трогаешь себя сзади и, — Кэйа не смотрит на лицо Люка, боясь увидеть в нем осуждение. «Он же не может знать, что я — предатель?», — почувствовал себя странно, — стоит ему закончить свою небольшую речь, как Дилюк, не сдержавшись, громко восклицает: — Ты, что?! — его голос взлетает, наверно, на целую октаву, из-за чего Кэйа просто не может не посмотреть на названного брата. По всей видимости, ситуация его дико смущает: румянец, едва теплившийся где-то на щеках, заполоняет практически все его лицо и даже частично перебирается на шею, от чего возникает ощущение, что весь Дилюк — сплошное алое пятно, что на контрасте с зеленой кроной деревьев прослеживается особенно четко. Кэйа видел Дилюка таким лишь однажды, когда тот полез за привезенными из Фонтейна мастером Крепусом конфетами и случайно разбил какую-то очень дорогую статуэтку, стоящую неподалеку. Конечно же, отец не сильно ругал его, однако Люку было настолько стыдно, что его лицо стало практически такого же цвета, как и волосы. Удивительное зрелище. То было порядка пяти лет назад, но Кэйа помнит тот день так, будто он случился вчера, и не может не провести параллель с тем, что видит сейчас. — Прости, — практически пищит он в ответ, начиная переживать о состоянии Дилюка. Кэйа определенно не ожидал настолько бурной реакции на свои слова. — Я никому не скажу об этом. Это, наверно, я виноват, да? Не стоило мне появляться в этом доме. Это все мое чертово проклятье, — Кэйа произносит все это на одной духу, стараясь вложить в слова как можно больше раскаяния и вины за содеянное. Он тараторит так быстро, что Дилюк не сразу улавливает суть сказанного, а когда осознает его смысл, недоуменно замирает. — Проклятье? О чем ты? — на мгновение он даже забывает о смущении. Кэйа на его вопросы не отвечает и поджимает губы, укоряя себя за поспешность и необдуманность в выборе слов. Когда пауза затягивается, Дилюк решает, что названный брат просто оговорился, и поясняет: — Это обычное дело, Кай. Так происходит у всех парней нашего возраста. Тут нет твоей вины или что-то вроде того, — он практически безразлично пожимает плечами. Наступает очередь Кэйи недоуменно замереть. — Но я слышал, как ты произносил мое имя… — растерянно бормочет он, вновь в деталях вспоминая произошедшее тем утром. Дилюк, осознав, что Кэйа тогда услышал слишком много, вновь уходит в смущение, однако для себя решает — сейчас или никогда, — и совершает первый шаг. — Это потому что, — его дыхание сбивается. Подняв руку к волосам, он накручивает прядку на палец и, сделав глубокий вдох, все же выдает: — Ты мне нравишься! — признание вырывается очень громким воскликом, от чего Кэйа подпрыгивает на месте: смена тональностей в голосе Дилюка застает его врасплох. — Уже очень давно, — добавляет он уже тише, надеясь, что не слишком ошарашил названного брата подобными словами. Дилюк аккуратно смотрит на реакцию Кэйи, который, судя по всему, еще не до конца осознал ситуацию, и молчаливо ждет его ответ. Он не собирается нарушать тишину первым, понимая, что Кэйе нужно дать еще немного времени для принятия и осмысления ситуации. Как бы там ни было, а подобные признания он получает определенно не каждый день. Тем более, от Дилюка. — Нравлюсь? — тупо переспрашивает Кэйа, задумчиво прикусывая нижнюю губу. Это совершенно не вписывалось в ту картину мира, которую он успел себе придумать, и мозг, не понимающий, что, в конце концов, происходит, буквально сходит с ума, подкидывая своему хозяину совершенно не связанные между собой факты. — Нравишься, — кивает Люк. Между ними вновь повисает тишина и, когда Дилюк уже думает, что нужно попытаться замять тему, дабы не ставить Кэйю в неловкое положение, тот внезапно выдает: — В смысле? — синий взгляд встречается с алым, и Дилюк понимает: Кэйа в самом деле не осознает, о чем идет речь и в каком контексте. «Значит, мне нужно взять все в свои руки и объяснить ему», — решается он. — Ну, как я нравлюсь девушкам, так же и ты нравишься мне. Мне хочется тебя постоянно видеть, целовать и обнимать. А когда я смотрю на тебя, мое сердце стучит быстро-быстро, — когда Дилюк описывает свои чувства относительно Кэйи, в его глазах появляются нежные искры, а на губы непроизвольно наплывает улыбка. Кэйа бы сказал, что в эту минуту тот становится еще красивее — хотя, казалось бы, куда больше. — Но это не значит, что тебе нужно отвечать мне взаимностью, — спохватывается он, моментально выходя из своего волшебно-мечтательного состояния. — Все в порядке, если твои чувства отличаются от моих, — Кэйе кажется, что в голосе Дилюка звучит небольшая толика грусти, но решает для начала окончательно прояснить волнующие его вопросы, прежде чем обращаться к собственным чувствам. — То есть то, что происходит с нашими телами, это нормально? — «Это не проклятье?» — добавляет уже мысленно, не решаясь произнести это слово при Дилюке во второй раз. Вопрос, видимо, застает Дилюка врасплох, потому что он растерянно замирает, как бы пытаясь понять, о чем говорит Кэйа, а затем все же отвечает: — Да. Так организм реагирует на того, кто тебе нравится, или мыслях о нем, — поясняет Дилюк, внимательно следя за эмоциями, проскальзывающими на любимом лице. Кэйа же, окончательно потерявшийся в собственных мыслях и ощущениях, замирает на месте, неловко покусывая нижнюю губу. Кажется, пока Кэйа раздумывает над информацией, полученной от Дилюка, проходит целая вечность. Солнце продолжает припекать, ветер приятно охлаждать их лица, проходясь настоящей мелодией по листве деревьев, а птицы, устроившиеся на ветке неподалеку от них, весело чирикают о чем-то своем. Разморенный теплым днем, Дилюк на мгновение прикрывает глаза, наслаждаясь прекрасным ощущением свободы и близостью дорогого ему человека. Пусть они и не смогут быть вместе в нормальном понимании общества, Дилюк никогда не жалел, что влюбился в Кэйю, и сейчас честно рассказал о своих чувствах. Все-таки они с самого детства всегда делились друг с другом самыми своими сокровенными тайнами, и скрывать что-то от Кая было настоящей пыткой. «Как хорошо, что теперь он знает», — умиротворенно думает Дилюк, слыша, как Кэйа рядом приходит в движение. Шуршание одежды и травы заставляет его вновь открыть алые глаза и посмотреть на названного брата, теперь неловко ерзающего на месте. Он определенно хочет что-то сказать, и Люк готов терпеливо дожидаться любых его слов, если те помогут Кэйе вновь почувствовать себя спокойным. — Тогда ты мне тоже нравишься, — внезапно выдает Кэйа, чувствуя, как сердце в груди заходится в бешеном ритме. В синих глазах же плещется столько искренности и честности, что Дилюк просто не может не поверить признанию Кэйи. — Я тоже… странно себя ощущаю, когда думаю о тебе и… — тот стыдливо отводит взгляд и очаровательно краснеет. Дилюку кажется, что в это мгновение он влюбляется в него лишь сильнее. — Я понимаю, Кай. Все хорошо, — Дилюк аккуратно накрывает его ладонь своей, как бы спрашивая, можно ли ему теперь прикасаться к Кэйе. Кэйа же сам сплетает их пальцы и улыбается так ярко, что Дилюк не успевает остановить вопрос, моментально слетевший с его губ. — Можно мне тебя поцеловать? — он громко ойкает, ощущая, как щеки заливаются румянцем. Дилюк совсем не это хотел сказать, однако все, что касается Кэйи, заставляет его сходить с ума и теряться в собственных мыслях, вынуждая творить всякие глупости. Он уже хочет извиниться и успокоить Кэйю, когда тот, поборов смущение, уверенно кивает. Дилюк принимает это как приглашение. Первый поцелуй не может не быть неловким — это та самая неопровержимая истина, которую Дилюк и Кэйа лишь в очередной раз подтвердили: как минимум, для самих себя. Когда их лица сближаются, а губы все-таки соприкасаются в нежном поцелуе, им кажется, будто вокруг взрываются фейерверки, а по венам начинает течь настоящая лава. Кэйе одновременно горячо и холодно от того, как Дилюк судорожно дышит, стараясь не напирать и давая ему возможность отстраниться; Дилюк же дрожит так сильно, что ему кажется, будто от одной лишь его дрожи в Монде прямо сейчас начнется настоящее землетрясение. Возможно, в этом и заключается вся прелесть юности — еще не запятнанные взрослыми проблемами подростки любят так сильно, тянутся друг к другу так рьяно, что взрослым остается лишь завидовать. Когда юность бьет ключом, океан кажется по колено. Если любовь, то навсегда. Если лететь, то в самый космос. Если умирать, то молодыми. Они сталкиваются носами, зубами, даже немного лбами. Тихие смешки, практически невесомые касания к плечам, груди, лицу. Кэйе на душе так легко и хорошо, что ему наконец-то, спустя много-много лет, хочется по-настоящему жить. А Дилюк просто счастлив — у него любовь к милому Кэйе уже так давно и, кажется, взаимно. — Я тебя так люблю, ты просто не представляешь, — шепчет Дилюк между поцелуями, и Кэйа, так и не закрывший глаз, согласно мычит в ответ, позволяя тому украсть у него еще один поцелуй. — Думаю, представляю, — беззаботно хихикает Кэйа в ответ, потираясь носом о нос Дилюка. Они еще не знают, что этот день — лишь отправная точка для их долгого путешествия в изучении тел и душ друг друга. Они еще не знают, как сильно время изменит их обоих, какой отпечаток оставит на судьбах, будто поменяв их, взрослых, характерами между собой. Они еще очень многого не знают о себе и своем будущем, однако совсем вскоре им предстоит узнать об этом. А пока что шестнадцатилетний Дилюк притягивает к себе Кэйю и крепко обнимает его, шепча ему какие-то глупости на ухо, на что шестнадцатилетний Кэйа заливисто смеется и позволяет себе утонуть в этом моменте. У них впереди еще целая жизнь.

***

Если бы Дилюк знал, что его действия в юности изменят Кэйю в сторону похотливого демоненка, терроризирующего его каждую минуту, проведенную в одном помещении, он бы наверняка не совершал тех же ошибок и не признавался бы тому в своих чувствах. С другой стороны, именно из-за всего произошедшего они оба стали такими, какие они есть сейчас. И не сказать, что Рагнвиндр в самом деле настолько недоволен результатом — лишь иногда жалеет о давно минувших мгновениях их юности, время от времени предаваясь ностальгии по ушедшим годам.