Фабьен

— Доктор.       Ужасно безразличный тембр голоса Панталоне проносится по лаборатории Дотторе, напрочь лишенной любви. Лицо названного мужчины кривится в самой отвратительной ухмылке, какой только возможно. — Пришел забрать свои взносы, банкир? На самом деле сейчас просто худшее время для этого, я все еще не смог получить никакого дельного результата от своих инвестиций. К превеликому несчастью, все они перестали дышать, — Дотторе мысленно подсчитывает количество жертв, падших от его экспериментов. Он сдается между числами десять и двадцать; мысли об этом все равно не помогут вернуть их к жизни. — Я здесь не по делу. — Тогда какова цель твоего визита? Ты мне только мешаешь, — Дотторе перестает крутить в руках стеклянный флакон и скрещивает руки на груди. Яркая голубая жидкость, находящаяся внутри, еще немного хлюпает и останавливается, как будто бы тоже дожидаясь ответа. — Удовлетворение потребностей, — выражение лица Панталоне совсем не отличается от того, что он носит каждый день. Его улыбающиеся глаза остаются по-прежнему закрытыми, как будто бы он яро верит, что «глаза — зеркало души», — и желает спрятать там, в пучинах своих глазниц, какое-то неописуемое сокровище. Доктор лишь усмехается этой идее. Снова и снова, его научные знания доказывают, что в человеческом черепе нет абсолютно ничего ценного. Лишь скучнейшая плоть да кости. Мозг тоже особо не имеет ценности. Слабоумие и тупость — болезнь, и Дотторе не хочет иметь с ней ничего общего. — Тогда, если ты пришел за сладкими печеньками и чаем, Панталоне, то советую выйти из этой комнаты, пройти прямо по коридору и свернуть налево. У Тартальи точно найдется то, что тебе нужно. А теперь советую тебе уйти, пока я не разбил твое красивое личико и не засунул твои глаза в пробирку, — Дотторе, будучи снова в одном из тех самых раздражительных настроений, перемещается в другой угол своей лаборатории. — Зная тебя, это таки настоящий комплимент. Но ведь нет ничего странного в том, что я захотел прийти и немного поговорить со своим другом у камина? — Панталоне закрывает за собой тяжелую стальную дверь и приглашает самого себя внутрь, дабы оглядеться. — Делай, что хочешь. Можешь поговорить вот с этой стеной, потому что ни у меня, ни у моих клонов не хватит времени или терпения выслушивать тебя и твою глупую экономическую болтовню, — Доктор поворачивается спиной к банкиру с короткой ухмылкой, расползающейся на губах, и снова углубляется в работу. Панталоне же не роняет больше ни единого слова, за что Дотторе ему премного благодарен.       Внимание Панталоне, тем временем, приковывает к себе книжная полка у окна. Пока снег в Снежной безжалостно валит за окном, он неосознанно задумывается о том, книги какого жанра Дотторе мог бы читать. Нужно ли ему вообще читать? Он не раз слышал ненароком, проходя мимо, шепоты и слухи Заполярного дворца о том, что тот был гением, студентом академии Сумеру, и довольно неплохим. Ему ведь не нужно познавать что-то новое в области науки, а лишь создавать ее. Очевидно, банкир знает, что он сам в действительности был исключен из академии, о чем, безусловно, никогда не упоминает, а Панталоне, конечно же, не спрашивает.       Его пальцы медленно скользят по корешкам книг, обернутых в старый переплет. Панталоне из какого-то особенного любопытства выбирает самую потрепанную книжицу, даже немного сочувствуя ее жалкому виду. Он никогда не отнесся бы к своим бухгалтерским отчетам так же недостойно и скверно, как относятся к хранящимся тут книгам. С большой осторожностью Панталоне раскрывает книгу, но обнаруживает, что держит в руках своего рода дневник.       Бортовой журнал Фабьена: Запись 78       (Один дерьмовый день в октябре)       Сегодня в академии какой-то сопливый зеленоволосый говнюк заглянул в мою лабораторию и обозвал ее дрянным словом. Кому-кому говорить, да не тому, кто все время носит на шее одну вульгарную белую змею и изучает такие тупые вещи, как вечная жизнь, для своей дипломной работы. В жизни не существует такой вещи, как вечность. С помощью науки, несомненно, можно и нужно улучшить и продлить жизнь, но всему когда-то придет конец. Долбоеб        Почерк выглядит размашистым и хаотичным, выцарапанным с огромным усилием. Панталоне удивлённо приподнимает брови, гадая, не является ли автором этой немного подгоревшей по краям книги, тот самый статный ученый в другом конце комнаты. Он решает прочитать чуть больше, чтобы подтвердить свою догадку. И он точно не надеется на это.       Точно-точно.       Бортовой журнал Фабьена: Запись 109       (И еще один дерьмовый день)       Я наконец-то закончил свою дипломную работу. Эта бумажка об улучшении человека точно потрясет Академию до глубины души. "Человек — ничто иное, кроме как машина повышенной сложности". Нету в этом мире предложения столь же прекрасного для того, чтобы начать работу. Так что пусть теперь эта фиолетовая ведьма засунет свои зелья себе же в задницу за все те разы, что она высмеивала мои расследования.       Панталоне ласково усмехается, читая то самое начало дипломной работы. Да, это несомненно дневник Дотторе из его прошедших академических дней в Сумеру. А ведь он хранит его все это время… неужели Доктор настолько сентиментальный человек? Регратор возвращает дневник на то же место и начинает наблюдать за Дотторе, до сих пор стоящего к нему спиной.       Это был далеко не первый раз, когда он смотрит на доктора с такой теплой нежностью. Что-то в этом мужчине всегда его притягивало. Может, то было абсолютное отсутствие какой-либо морали, или же то, как он всегда работает до изнеможения в погоне за своими идеалами. Есть в нем, лишь Царица знает, что-то такое романтичное… Да и тот факт, что внешне он очень даже привлекательный, совсем не помогает. Панталоне знает, что все эти его, будто бы ненароком брошенные взгляды на Дотторе, лишь сильнее выдают его жаждущее стремление. Он знает, но ничего не может поделать с собой. В этом кроется некий трепет, точно маленький секрет, в который посвящен лишь он сам. В этот самый момент, этой холодной ночью, в лаборатории Дотторе, Панталоне с ног до головы, как чаша, переполняется чувством восхищения к этому мужчине.       Фабьен. Было ли это его именем, пока он не преподнес его Ее Величеству? Банкир прокручивет эту идею у себя в голове, плавное Фонтейнское имя скатывается с границ его мозга прямо на его язык. Может ему стоит попробовать? Обратиться к сосредоточенному ученому и невзначай напомнить о прошлом? Панталоне прекрасно осознает, что это вполне может привести к его кончине, если Дотторе вдруг не понравится, что вероятнее всего, но... Ох, Царица, если Доктор прикончит его самолично, — Регратор умрет счастливым! Он делает несколько медленных шагов по направлению к фигуре, скорчившейся над стеллажом с пробирками. Дотторе ощущает его присутствие и выпрямляется, поворачиваясь лицом к лицу к тому, кто смеет тревожить его покой. — Ты слишком близко, — рычит он. — Я могу быть еще ближе, — у Панталоне в голосе звучит крошечный намек на злорадство. — Я понятия не имею, о чем ты. Я же тебе уже сказал, у меня нет ни печенья, ни чая, ни времени для непринужденной беседы с тобой, так что тебе лучше отъебаться от меня по-хороше—       Дотторе не успевает закончить, когда Панталоне резко открывает глаза, понижая голос в знак предупреждения. — Я могу быть еще ближе, Фабьен.       Доктор замирает. С одной стороны он поражается тому, насколько ярко фиолетовые глаза у Панталоне. Это явление удивляет его все время, и, можно подумать: в этих глазах кроются неведомые тайны всего этого мира. Дыхание Дотторе на секунду сбивается, и он молится, чтобы Панталоне этого не заметил. Ненавидит его, ненавидит это чувство, когда бабочки порхают в животе, каждый раз, когда Девятый уделяет ему лишь каплю своего внимания. Но, с другой стороны, он не помнит, чтобы он рассказывал кому-либо в Снежной (не считая Царицы) свое имя, данное при рождении. — Ты откуда, блять, это услышал? — шипит Доктор, и Панталоне чувствует, как его глаза сужаются под маской. Точно кот, — думает он. — От мальчика, изучающего улучшенных людей в Сумеру около десяти лет назад, — произносит он так, будто это простой и всем известный факт. — Ты читал мой дневник? — Дотторе приподнимает одну бровь, и его сердце начинает биться как сумасшедшее. Случается ли это потому, что глаза банкира смотрят на него как на добычу, или потому, что тот мог узнать слишком много, он не знает. А просто чувствует, как кровь отливает от лица. — Насколько много… ты знаешь? — наконец набирается сил спросить.       По лицу Панталоне пробегает удивление. То, что Дотторе совсем не злится, — поражает, но он так же не может не заметить, как на лице у того мелькает слабый намек на уязвимость. Панталоне вдруг становится стыдно от осознания того, что в личном дневнике могут находиться такие вещи о Дотторе, о которых тот не хотел бы, чтобы кто-то знал. — Только то, что ты не особо дружил со своими одноклассниками в Академии, — нежным и располагающим к продолжению беседы тоном признается он. — То есть, ты не прочел то, как я пришел учиться сюда, или как меня исключили? — настороженно спрашивает Дотторе, кажется, что-то обдумывая. — Нет, я ничего такого не знаю, — Панталоне делает шаг назад: — Прости, что я подсмотрел. Давай забудем, что я когда-либо упоминал это.       Еще всего несколько коротких шагов, и Панталоне мог бы повернуть ручку двери, но ледяные пальцы Дотторе хватают его за запястье, прежде, чем он успевает что-либо сделать. — Я не разрешал тебе уходить.       Панталоне медленно разворачивается к нему лицом — Тогда это, я полагаю, тот самый момент, когда ты затыкаешь меня навечно, — губы Регратора растягиваются в улыбке. — Теперь, когда ты знаешь обо мне так много, я не могу… дать тебе уйти, — Дотторе хмурит брови: — Не пойми превратно, мой дорогой Банкир. Меня абсолютно не волнует, поймут меня или нет, но я считаю, что тебе не стоит покидать это место без полноценной информации. Это идет в разрез с моими принципами ученого, — конечно же, это все полное вранье, и Дотторе надеется, что Панталоне его понимает. — Наверное, ты прав, — соглашается тот, сверкая коварной улыбкой на лице, — но ведь не дело честной беседе проходить без зрительного контакта.       Панталоне протягивает руку вперед и играется пальцами с прочной маской Доктора. Он бормочет тихое «прости меня» и приподнимает маску без какого-либо сопротивления со стороны мужчины, стоящего, ох, так близко. Алые глаза Дотторе отпечатываются на его памяти, но больше всего запоминается большой и длинный шрам на верхней половине его лица. Панталоне нежно проводит пальцами по выцветшей коже, понимая, что его действия будут иметь свои последствия.       Но Панталоне просто не может заставить себя волноваться о таких банальных вещах. На довольно протяженное время лабораторию наполняют лишь тяжелые вздохи, мягкое прикосновение его пальцев успокаивает некогда раздраженную кожу. Дотторе тих и спокоен, упивается удивительной нежностью в грохоте собственного сердца. — Спроси меня, — первым нарушает тишину он, — спроси, как я получил этот уродливый шрам. — И как же? — Панталоне не ждет ни секунды перед ответом. Он умирает от желания узнать секреты, прячущиеся под кожей Доктора, желает понять то, через что он прошел за всю свою жизнь. Он хочет узнать настоящего Дотторе, даже если после сегодняшнего вечера тот не даст ему прожить и дня. — Тебе придется заплатить за эту информацию, — губы Дотторе растягиваются в усмешке.        И Панталоне очень хочется закатить глаза. Впрочем, он соглашается с тем, что должен был и сам догадаться. Даже самая простейшая экономика учит тому, что у всего есть цена, и знания тому не исключение. — Неужели ты всерьез думаешь, что я заплачу тебе морой за такой нематериальный товар, как знания. — В таком случае, как же ты намереваешься мне отплатить? Может быть, своим телом? У меня заканчиваются подопытные для экспериментов, — Дотторе, несомненно, говорит серьезно лишь отчасти и тут же внезапно замирает, когда Панталоне мягко целует его в шрам. — Если это то, чего хочет Доктор, да будет так.

~ ~ ~

      За каждый лакомый кусочек информации, предложенный Регратору, Дотторе получает награду в семикратном размере. — Люди из моего родного города прозвали меня еретиком и гнались за мной, ах, с вилами и ножами, — он тяжело дышит, пока Панталоне слегка посасывает бледную кожу на его шее. — Какой-то озлобленный мужчина бросился на меня с клинком, нгх, и вот так у меня появился этот ужасный шр- ах-шрам. — Ты кажешься немного рассеянным. Или ты просто не умеешь рассказывать истории? — замечает Панталоне между поцелуями, спускаясь по шее вниз, и оставляет очередной поцелуй на ключице. Кажется, Доктор особенно чувствителен в ямках этих костей, и Панталоне, конечно же, воспользуется этой только что найденной информацией против него. — Не существует того, в чем я, хаах, был бы плох. Меня даже приняли в Академию после изгнания, разве это не доказательство моей гениальности? — в его словах присутствует самодовольный оттенок, — это, безусловно, было длинное путешествие, и никто не пожелал мне помочь. Люди не хотели иметь никаких дел с блуждающим бродягой со шрамом величиной со ступню, — он замолкает на пару секунд: — Фабьен — это имя мальчика, который был никому не нужен.       Панталоне чувствует, как сердце в груди замирает, и знает, что сердце Дотторе делает то же самое. Тяжелая тишина повисает в воздухе, пока второй продолжает рассказывать о своем изгнании из Академии. Недопонятый гений — легчайший способ описать его. — После того, как Пьеро принял меня в ряды, я ни секунды не колебался перед тем, как отдать свое имя Её Величеству в обмен на новое. Иль Дотторе — ценный учёный Крио Архонта, в то время как Фабьен — никому не нужный, отвергнутый никто. Выбор был очевиден, — заключает он. — Никому не нужный, отвергнутый никто, да? — Банкир запускает руки в перчатках в ярко-голубые локоны и шепчет: — Есть шанс, что я смогу изменить твое мнение?       Доктор скалит зубы в усмешке. — Что ж, давай, попробуй, — грубо отзывается он. — Это просто прекрасное имя, подходящее такому прелестному личику, — Панталоне держит подбородок Дотторе кончиками пальцев: — Позволь мне, — с этими словами он тянется за нежным поцелуем, осторожно прижимаясь своими губами к чужим. Названный мужчина на несколько секунд замирает, а затем тает под напором Банкира. Это далеко не похоже на идеальный, умелый поцелуй — он яркий и страстный, и в то же время это и мягкое столкновение губ и языка. Панталоне усиливает хватку в волосах Дотторе, едва отдергивает, от чего второй издает дрожащий всхлип. Ему никогда в жизни не хотелось ничего так сильно, как хочется этого сейчас, и потому он разочарованно стонет, когда Регратор внезапно разрывает поцелуй. — А ты на вкус слаще, чем я себе представлял, — его голос хрипит, а в глазах ясно прослеживается голодный блеск, — и мне очень хочется знать, каковы же на вкус все остальные части твоего тела?       Дотторе понимает, что его последнее жалкое подобие на самоконтроль быстро испаряется. — Перестань меня дразнить, Банкир. Возьми меня. Возьми все, что хочешь у меня. Используй меня. Желай меня. — Это то, чего ты хочешь? Ты желаешь быть желанным, и это… как раз то, чего я хочу. Видишь ли, Фабьен, мое сердце болит от любви к тебе уже довольно долгое время. Если ты поддашься и позволишь мне насладиться тобой этой ночью, я несомненно буду самым счастливым человеком во всём Тейвате. — Регратор. — Как пожелаете, Доктор.       Панталоне опускается на колени и начинает расстегивать брюки Дотторе. Покончив с ними, он наклоняется и проводит языком вверх по очевидному бугорку в штанах, не упуская и мокрого пятна на ткани. Дотторе стонет, и Панталоне решает пощадить его, не мучать больше.       Он стягивает с Дотторе нижнее белье, и его член едва вздрагивает. Он весьма длинный, да и в обхвате хорош, — даже как-то нечестно. Головка розовато-лилового оттенка сочится предэякулятом. Тело Дотторе очевидно хочет большего, а Панталоне — уж подавно. Он наклоняется и посасывает головку, чувствуя, как она подрагивает у него во рту, сладкий стон Доктора – услада для его ушей. — Нгх, Панталоне, да, здесь, ах, — его бедра дрожат, и Регратор осторожно держится за них своими большими руками. Он заглатывает член всё глубже и глубже, пока ему с трудом, но таки удается дойти до самого основания. Его горло сжимается, и Дотторе незамедлительно реагирует на то — скулит.       Панталоне чувствует себя как никогда полным. Он начинает двигаться вверх-вниз, задает довольно мучительный темп для мужчины, возвышающегося над ним. Дотторе видит, как Банкир усердно заполняет свой рот членом, а слюна течёт его рта. Он полностью заглатывает его и ускоряется, наслаждаясь пошлыми звуками, невольно падающими с губ второго. Панталоне не забывает и про яички, берет их в рот и аккуратно посасывает. Дотторе хнычет, и первый понимает, что еще тверже он, наверное, быть просто не может.       Когда его горло начинает уставать, он сменяет его руками, надрачивая эрекцию Дотторе в невероятно изнурительном темпе. Сильный и яркий румянец расцветает и расползается по щекам, шее и груди Доктора. — Нравится тебе, мм, Фабьен? — голос Панталоне вырывает его из приятного оцепенения. Дотторе не может ничего произнести, поэтому просто кивает, а непролитые слезы застилают и туманят его алые глаза.       Этой ночью он едва ли является тем высокомерным и гордым предвестником Иль Дотторе. Он — Фабьен — мальчик, который вместе с Панталоне учится, что даже он может быть желанным кем-то в этом мире. — Панталоне, подожди, я не хочу- ах, не хочу пока кончать, пожалуйста, нгх— — Мм, неужели? Давай-ка тогда переместимся в другое место, — Панталоне на секунду замолкает, — тут довольно прохладно. Я не думаю, что тепла от двух наших тел будет достаточно, так что будь добр, скажи мне, где ближайшее теплое место?       Дотторе, не устанавливая зрительного контакта, указывает на дверь в другом конце комнаты. Регратор заворачивает Доктора в свое толстое зимнее пальто, берёт за руку и ведёт в указанном направлении. Они заходят в помещение, а пара брюк так и остается лежать, забытая на холодном полу. Комната представляет собой скромно обставленную спальню, сильно отличающуюся от роскоши, свойственной Банкиру. — Тебе особо много не нужно, когда проводишь почти все свое время в лаборатории, — бормочет Дотторе и усаживается на кровать.       Панталоне лишь мычит в ответ, подходит ближе к кровати и нависает над ним. Он наклоняется вниз за очередным поцелуем, а Дотторе конечно же все мало, он жадно и безрассудно отвечает, прижимаясь к телу Банкира так сильно, как будто пытаясь раствориться в нем. Второй раз за эту ночь они сливаются в пламенном поцелуе.       Регратор случайно потирается бедрами о Дотторе, и от неожиданности оба мужчины вздрагивают. Второй, в свою очередь, чувствуя выпуклость, прижимающуюся к его ноге, наклоняется вниз и проводит свободной рукой по его еще скрытому одеждой члену. Панталоне стонет в его ухо, и теперь уже его собственный член дергается с новой вспышкой возбуждения и неистового желания.       Банкир снимает свои перчатки, легонько толкает Дотторе на подушку и кладет ему на губы два пальца. — Соси, — командует он, и Доктор, конечно, повинуется. Он облизывает его тонкие длинные пальцы, фантазируя о том, как замечательно у него все-таки получилось бы также сосать его член. Получается довольно эротично, и, кажется, не он один так считает. Когда Панталоне решает, что этого хватит, он убирает пальцы, за которыми тянется бесстыдная полоска слюны, соединяющая его пальцы со ртом Дотторе. Мужчина, лежащий под ним, ухмыляется так, словно его уже выебали, а ведь они еще даже не начинали.       Он опускает пальцы к сфинктеру Дотторе, наблюдая за тем, как он сжимается от пустоты внутри. Панталоне медленно и осторожно засовывает один палец внутрь, из-за слегка тугого и затрудненного проникновения его мозг, кажется, пускается во все тяжкие. Панталоне пытается быть как можно более нежным, вслушиваясь и упиваясь сладким шёпотом Доктора. Свободной рукой Банкир проводит по его щеке, вытирая дорожки случайных слез. — Сможешь вытерпеть еще один, мой дорогой Фабьен? — его голос ласков и добр, нет ни единой нотки сарказма и слащавости, которые он постоянно использует в повседневной жизни, будучи Девятым предвестником.       Мозг Дотторе совсем перестает работать и превращается в бессвязную кашу. «Мой дорогой Фабьен. Его дорогой Фабьен. Я — дорогой Фабьен, принадлежащий только Панталоне». — Да хоть три, — решительно выдает он, стискивая зубы. — Так сильно стремимся меня ублажить, не так ли? Тебе не надо казаться сильнее или пытаться во всем преуспеть, когда мы наедине. Я все равно буду любить тебя таким, какой ты есть, — он миллиметр за миллиметром вводит второй палец внутрь и ускоряет движения, отмечая то, как мягкие стенки Дотторе принимают его и будто бы по форме почти подстраиваются под его фаланги. Со временем он добавляет третий палец и растягивает второго на манер ножниц. Довольный своей работой, он вынимает пальцы под неодобрительным взглядом Доктора. — Засунь их обратно, — скулит он от нехватки пальцев внутри. — Значит, сначала тебе нужно дать мне склянку с лубрикантом. Мне совсем не хочется порвать тебя из-за отсутствия специальных средств.       Дотторе молча тянется к прикроватной тумбочке и протягивает мужчине флакон с вязкой жидкостью. Он наполовину истрачен, замечает Панталоне, и теперь развлекает себя неприличными мыслями о ночных похождениях Дотторе. — Неужели ты использовал это… с кем-то другим? — дразнит он второго. — Конечно, нет. Я довольно целомудренный человек, — Доктор морщится и смотрит в ответ с неким осуждением. — Ну, видимо, пришло мне время это изменить, — Регратор снимает крышку и выливает себе на ладонь щедрое количество жидкости. Закрыв ее, он рукой проводит по своему члену, размазывая смазку по всему стволу, и устраивается напротив пульсирующего входа. — Мне нужно, чтобы ты расслабился, — сообщает он, и Доктор кивает. От проницательного взгляда Панталоне не ускользает то, как второй сглатывает ком в горле, волнуясь, потому что скорее всего, это первый раз, когда он таким занимается. Ему льстит осознание того, что он будет первым, кто испортит Дотторе, и он толкается внутрь.       Оба мужчины издают низкий гортанный стон. Он большой, и одна головка уже заставляет Доктора неприятно поморщиться. Дотторе силится расслабиться, и в конце концов Панталоне полностью погружается в теплое, плотное отверстие. — Тебе приятно? — он судорожно вздыхает, чувствуя, как Дотторе сжимается вокруг его члена. Его грудь, раскрашенная ярким румянцем, тяжело вздымается, и, смотря на него, Панталоне понимает, что долго продержаться не сможет. Сытые, довольные звуки, срывающиеся с языка, Дотторе глушит ладонью. Панталоне разглядывает его и восхищается тем, как мужчина снизу принимает его в себя. Дотторе легко кивает, и Панталоне воспринимает этот как сигнал о том, что может двигаться.       Что он и делает. И медленно скользит внутрь Дотторе и наружу. Толстая вена на нижней стороне члена Банкира пульсирует, и это сводит его с ума. Доктор отчаянно хватается за руку Банкира, скуля от удовольствия каждый раз, когда мужчина над ним касается самой глубокой, самой первобытной части его существа. — Вот об этом ты мечтал? Ночами, когда весь Заполярный дворец спит, ты тянешься в эту тумбочку за лубрикантом, и передергиваешь свой член с мыслями обо мне? Желаешь, чтобы тебя трогали, чтобы вместо твоих рук были мои, ты думаешь обо мне так? Обо всех этих грязных, пошлых вещах? — Панталоне подхватывает его темп, его дыхание становится все более и более прерывистым. Ногти Дотторе глубже впиваются в его кожу, и они оба мягко стонут. — Я… думал о тебе, — Доктор судорожно дышит, — об этих пошлых вещах… Я действительно хотел, чтобы ты сделал это со мной, со всей безрассудной самоотверженностью, не думая о последствиях. Я ведь даже думал клонировать тебя для этого, хаах— потому что я никогда и не мечтал о том, что когда-то ты будешь трогать меня так, нгх. — Так держать меня.        Панталоне еще немного ускоряется, движимый признанием Дотторе о совершаемых им грязных делишках. — Так желать меня, ах, блять, — Доторе жмурится, и слезы катятся по его щекам.       Панталоне наклоняется и слизывает соленые капли, непрерывно вдалбливая нижнего в постель. — Фабьен, хнгх, я всегда готов помочь, ах, тебе, так что прошу, не стесняйся говорить мне, что я тебе нужен, что ты хочешь меня. Одинокими ночами или, хаах, или тогда, когда мы вместе, — Регратор чувствует, как знакомый жар скручивается у него в животе. — Я хочу, чтобы ты хотел меня. Я —безнадежный дурак, когда дело доходит до твоего внимания, Панталоне, — лепечет в ответ Дотторе. Он уже даже и не знает, о чем просит, все, что он хочет, справляться со всем, что Панталоне может ему дать. Он чувствует, как комок внизу живота напрягается, и открывает рот, чтобы предупредить мужчину над собой. — Я, ах— долго не продержусь. — Я тоже, — голос Банкира звучит напряженно, и потому Дотторе распахивает свои глаза. Он внимательно наблюдает за Панталоне, за тем, как он грубо толкается в него, а его идеально сидящие очки начинают медленно сползать с переносицы. Пот течет, кажется, с каждого видимого ему сантиметра кожи, и даже путем огромных усилий у него не получается закрыть рот, при этом брови его плотно сходятся над переносицей.       Дотторе признается, что никогда раньше не видел более божественного зрелища, и верует в то, что это не стоит ничего из того, чего он достиг за все свое существование. Толчки сверху, достигающие ошеломляющего темпа, становятся оборванными и неравномерными, как он приподнимает свои бедра, каждый раз догоняя мужчину на полпути. Он кончает первым, сперма брызгает и растекается по его груди и животу. Дотторе с трудом, тяжело дыша, удается прийти в себя, тем более, когда он безостановочно стонет «Панталоне, Панталоне, Панталоне», будто это единственное слово, что он выучил за всю свою жизнь. Его разум тонет в тумане, и Доктор не может сформулировать ни одной мысли после только что испытанной эйфории, а Панталоне вскоре следует за ним.       Он чувствует, как тот достигает пика до того, как слышит; теплые струи спермы окрашивают его стенки в особый оттенок белого. Он мысленно представляет, как это выглядит: вульгарный образ подергивающегося члена Панталоне, просто брызжущего семенной жидкостью и оскверняющего его внутренности. Он несколько задумывается, не стоит ли ему установить там микрокамеру, но его мысли прерываются обрывистыми вздохами Регратора. Он грудью прижимается к нижнему, от усталости даже не пытаясь сдвинуться. Их тела насквозь пропитаны потом, и в любой другой ситуации Панталоне бы скривился от отвращения, сейчас же все по-другому. — Дотторе, Доктор, Фабьен, — снова шепчет он прямо на ухо второго. Дотторе гудит в ответ. — Знаешь, я ведь тогда не шутил. О том, что мое сердце щемит от любви к тебе. Я очарован Иль Дотторе, моим соратником-авангардом Ее Величества; я живу в бесконечном обожании Доктора, который пожертвовал всем ради удовлетворение своих пристрастий. Но я также, как никогда горячо люблю Фабьена и хочу доказать ему, что он тоже может быть любимым. Ох, что же вы наделали, Доктор? Что же мне теперь делать с этими чувствами?       Сердце Дотторе пропускает несколько ударов. Он пытается придумать хороший ответ, который, желательно, будет включать немного сарказма и что-нибудь вульгарное в ответ на эту отвратительную слащавость. Но ему впервые не хватает слов, поэтому он произносит лишь три. — Отдай их мне.       Дыхание Панталоне постепенно начинает успокаиваться, и он улыбается в шею Дотторе. Его пальцы водят по оставленным им же меткам, вырисовывая маленькое сердечко на левой стороне груди. Лежа здесь, слушая удары бьющегося под его ухом сердца, он чувствовал себя особенно легко и непринужденно. Вместе они погружаются в беспробудный сон, не в силах сначала привести себя в порядок. С этим они разберутся позже, сейчас же лучше наслаждаться атмосферой этой ночи, ведь им совсем некуда торопиться.

~~~

      Следующим утром Тарталья приходит в лабораторию на свой ежегодный медицинский осмотр. Кажется, Доктора здесь нет, поэтому он начинает ходить по комнате кругами, ожидая его. Неожиданно, он замечает странную кучку одежды на полу и поднимает, чтобы рассмотреть. Это пара штанов. — Какого хуя? — кривится он. — Вот и я говорю, какого хуя, — звучит голос Доктора у него за спиной, — оставь в покое мою одежду. — Что они вообще тут делают? — произносит Чайлд немного высоковатым голосом. Ему в голову лезут очень неприличные мысли. — Я был занят очередным экспериментом. Не твое дело. — Экспериментом…? Ох, боже, Доктор неужто это связано с… — он опускает взгляд вниз: — увеличивающими зельями…?       Дотторе чувствует, как его мигрень разрастается. — Быстро вышел вон из моей лаборатории, Тарталья.