Во всех возможных мирах

            Эдди не соврала Стиву, когда сказала, что в понедельник заканчивает в два и не собирается пропускать последний урок, — но ничто не мешает ей забить на предпоследний.       Чаще всего в хорошую погоду Эдди прогуливает уроки на старом столике для пикника в лесу, но после того, как в день перед пасхальными каникулами она встречалась там с Крисси Каннингем — фактически, нормально говорила с ней в последний раз — место внушает если не ужас, то какое-то липкое омерзение и неприятие к себе самой. Эдди не может не вспоминать, как подруга, сначала паниковавшая и дергавшаяся от каждого шороха, постепенно расслаблялась и веселела, умудрившись даже подбодрить саму Мансон, психовавшую после сцены в столовой, воспоминанием о дне их знакомства, — и не может не думать, что всё это веселье было напускным.       Векна взывал к самым постыдным чувствам, говорила Мейфилд, заставлял ненавидеть себя и других — но у Крисси тогда откуда-то были силы держать лицо, хотя, по всем признакам, у нее уже были и головные боли, и кошмары, и видения. Впрочем, выступления в составе группы поддержки «Тигров Хоукинса» научили Каннингем улыбаться при любых обстоятельствах, что саму Эдди сначала неиллюзорно бесило — а потом она и сама постепенно переняла у подруги эту манеру, убедившись в её безусловной полезности.       В общем, путь к столику для пикника ей заказан. Второе обычное место для прогулов Эдди привлекает гораздо меньше — оно слишком популярно не только среди нерадивых учеников или любителей позажиматься на свежем воздухе и при этом с подобием крыши над головой, но и тех, кто ленится во время игр или тренировок на стадионе дойти до нормального туалета, — но она решает от безысходности воспользоваться им.       Под трибунами на футбольном поле слабо пахнет мочой и, кажется, пивом. Эдди задерживает дыхание и прислушивается к себе. За полтора дня она убеждается, что в ее случае что-то типа магии имени на самом деле работает: как только прозвучало словосочетание «утренняя тошнота», Эдди действительно начала ее чувствовать — причем обычно в самый неподходящий момент. Спасает совет из дурацкой книжки Харрингтона — стараться не испытывать голод — и в этот день Эдди впервые за последний год берёт обед в столовой, мельком думая, какова будет реакция школы, если ее стошнит прямо за столиком.       Скорее всего, никто не удивится. В конце концов, миссис о’Доннел еще несколько лет назад, рассуждая, что от Эдди Мансон не стоит ждать академических успехов, а значит, незачем посылать ее работу на конкурс эссе в университет Пердью, предрекла ей познать счастье материнства еще до выпускного. Правда, в далеко не столь парламентских выражениях.       «Мансон? С ней, мисс Эйр, даже связываться не стоит: типичная представительница отбросов из трейлерного парка, и ей очень повезет, если она придет на выпускной всего лишь на сносях, а не с ребенком у подола и вторым под мышкой».       Учительница не старалась хоть как-то понизить голос, и Эдди, учившаяся во втором классе старшей школы и еще даже ни с кем не целовавшаяся, была оскорблена до глубины души. Мисс Эйр, глава литературного кружка, бледная и с поджатыми губами, вышла из кабинета преподавателей английского несколькими минутами позже и, пряча глаза, сухо сказала, что на конкурс будет подано эссе другого ученика.       Кажется, тогда Эдди окончательно поняла, что, как бы она ни старалась, некоторые стены в Хоукинсе ей не пробить даже головой.       Интересно, ей дважды не давали выпуститься, потому что миссис о’Доннел так хотела исполнения своего пророчества?       Эдди встряхивает головой, прогоняя неприятное воспоминание, и вяло ковыряется в пасте с чем-то типа тушеного мяса. В любом случае, в казенном обеде нет ничего странного или противного, так что сегодня Хоукинс-хай остается без представления. Она съедает порцию — без аппетита и особого удовольствия, но и без отвращения — и пишет на застывшей недоеденной подливе неприличное слово, чтобы, если повезет, порадовать работников кухни и немного выплеснуть раздражение.       В качестве побочного эффекта получается ещё и порадовать Хендерсона, который с самого утра был необыкновенно прилипчив, несколько раз подкарауливал Эдди в коридорах и неуклюжими намеками пытался выяснить, что она делала на выходных, периодически поглядывая на супергероиню за соседним столиком. Джейн Хоппер и Уилл Байерс к «гикам и фрикам» садиться не стали — справедливости ради, если никто не прогуливает, и двух свободных мест там нет — Уилер решил присоединиться к ним, а Дастин, пометавшись между старыми друзьями и старшими приятелями, в итоге выбрал последних. Мелкие наверняка из-за чего-то поцапались: Хоппер на Хендерсона не смотрит, с Уилером тоже держит дистанцию, взгляд девочки теплеет только при взгляде на… сводного брата? Наверное, это определение описывает отношения супергероини и мелкого Байерса наиболее точно.       За столом фриков, однако, не сильно веселее. Эдди, чаще всего отвечающая за общий разговор, в основном думает о том, что ожидает её днем, и отмалчивается, Гарриет судорожно листает учебник по какой-то истории — ее ждёт пересдача темы, Джози до сих пор дуется, причём уже, кажется, на всех. Ну а Фрэнк никогда не был шутником и душой компании, предпочитая в основном слушать и соглашаться. Положение пытается спасти Хендерсон, но усилия первогодки особым успехом не венчаются, хотя Эдди и Фрэнк даже улыбаются пару раз.       Доев и оттащив оба подноса — свой и Эдди — на ленту с грязной посудой, Дастин намеревается продолжить допрос — Эдди понимает это по его глазам. А его оглядки на супердевочку и то, как Хоппер отводит глаза, наталкивают Мансон на мысль, что Хендерсон, сам опасаясь, как бы Эл не подглядывала за ним в душе, попросил ее шпионить за старшими приятелями.       Черт, они с Харрингтоном и Уилер совершенно не договорились, что врать, если их прямо спросят о субботе.       С другой стороны, насколько велики способности этой Эл… или Джейн? Кстати, надо бы при случае уточнить у самой девочки, какое имя она предпочитает сама. Что в принципе она могла разглядеть или — и? — услышать? Как толковала увиденное? И чем из этого поделилась с остальными?              В полумраке трибун Эдди смотрит на часы и понимает, что урок только начался и она еще успеет вернуться и не схлопотать прогул — но возвращаться не хочется. Уроки с мисс Эйр ей, пожалуй, даже нравятся, но до сих пор остаётся обида, что когда-то — больше четырех лет назад — та не поборолась за нее и не пошла против стереотипов департамента английской литературы. Эссе прилежной девочки с третьего курса, в итоге отосланное в Индианаполис, не удостоилось даже почетной грамоты, а свое собственное эссе, со старанием и любовью написанное за несколько ночей, Эдди сначала порвала, а потом, для надежности, изжевала и выбросила в унитаз. Больше ни в каких школьных активностях она участия не принимала — если не считать, конечно, рисования плакатов в поддержку разнообразных школьных сборных в обмен на зачет по физкультуре.       Сидеть здесь, внизу, фактически не на чем — только старая полуразломанная лавка из спортзала, явно притащенная со школьной помойки, чистота которой, однако, строго блюлась: тот, кто залезает на нее с ногами, подвергается всеобщему порицанию, а Хаган, в позапрошлом году написавший на сиденье что-то не высыхавшей несколько дней пачкающей краской, был вынужден отмывать его под контролем практически всей тогдашней баскетбольной сборной.       Интересно, Харрингтон тоже там был? Эдди совершенно не помнила деталей той истории, хотя всегда была в курсе практически всех сплетен из жизни Хоукинс-хай. Героем некоторых из них она становилась сама, другие изредка распускала из вредности или мести, остальные же каким-то образом достигали ее ушей самостоятельно — Мансон при желании умела быть незаметной. Наиболее интересные обычно рассказывала Крисси, зная, что дальше подруги история не утечет. Она была почти права: сама Эдди мельницы сплетен не раскручивала, но некоторые особенно пикантные подробности, творчески переработанные, ложились в основу небольших побочный событий в кампаниях ДнД.       Бездумно оглядевшись, Эдди все-таки садится на лавку. Время тянется ужасно медленно, ее постепенно настигает скука, но возвращаться на урок не хочется. Как назло, у нее с собой нет ни какой-нибудь книги, ни блокнота — она все засунула в шкафчик, чтобы прогуливать налегке. В кармане болтается только пакетик соленых крендельков, и Эдди на автомате сжёвывает парочку, но веселее предсказуемо не становится.       Едва слышно скрипят ступени — сверху кто-то ходит. Потом раздаётся смех, с «потолка» сыплется труха, и сквозь щели над головой Эдди видит пару подростков, вероятно, тоже прогуливающих, но не имеющих желания сидеть под трибунами. В целом, Эдди может их понять: апрельский день снаружи приятнее мусора по углам и затхлого воздуха — но выходить она не собирается.       В Хоукинс приходит лето — с удушающей жарой и почти тропическими ливнями. Эдди не любит жару — время, когда ей, чтобы не получить тепловой удар, приходится носить меньше слоев одежды, чем надо для душевного комфорта. Несколько минут спустя она вынуждена снять кожаную куртку и подтянуть рукава толстовки почти до локтей. Впрочем, своих предплечий Эдди не стесняется и даже по-своему любит их: за чистую, почти без шрамов, кожу, которую даже демобаты будто бы специально старались не трогать, и за единственную татуировку, подаренную троюродным братом на восемнадцатилетие. Она тогда подготовила свой собственный эскиз, но мастер — «Лучший татуировщик в Инди, сопля, а для тебя я к тому же выбил новые иглы» — предложил переделать его, и Эдди согласилась. От двух фигур в итоге осталась только одна, полностью поменялся смысл, но так было даже лучше, и уже больше двух лет в изображении дракона на правом предплечье Эдди находит опору и успокоение. Вот и сейчас она постепенно расслабляется, водя пальцами по нарисованному гибкому черному хвосту и уйдя в себя настолько, что даже не сразу понимает, что у входа в пространство под трибунами кто-то стоит.       — Привет, — неуверенно произносит голос, сначала показавшийся незнакомым. Косые лучи почти майского солнца высвечивают силуэт: узкие плечи с наброшенной на них рубашкой, джинсы фасона «мамочка» и стриженную голову с чуть оттопыренными ушами.       Супергероиня.       Маг всегда появляется вовремя?       — Я искала тебя. — Джейн Хоппер делает шаг вперед. — Ты интересная. И Дастин за тебя переживает…       Эдди фыркает. Зашибись — они и вправду за ней следили, и поэтому сегодня Хендерсон был таким… прилипчивым. Эдди чувствует некоторое раздражение, но все-таки не может отрицать, что подобное беспокойство ей приятно. Правда, Эдди Мансон сталкивается с ним чуть ли не впервые в жизни и не знает, как правильно реагировать, чтобы ничего не испортить.       — Ты прогуливаешь, чародейка? — Эдди сдвигается к краю лавки и хлопает ладонью рядом с собой. — Если боишься, то напрасно — здесь чисто. Падай.       Девочка уже открывает рот, чтобы, очевидно, сказать, что не боится, но осекается и робко приближается к ней.       — У меня история. Не люблю. — Интересно, почему она так странно говорит? Стесняется? Месяц назад у Хоппера — то есть, точнее, у себя — она не выглядела сильно смущающейся и хоть и была немногословна, но составляла полные и грамотные предложения.       — Слишком много гипотез и неясного, — Джейн продолжает объяснять причины своего прогула, видимо, решив, что Эдди молча ждет именно этого. — Не могу понять, зачем это всё нужно. Или рассуждать, что было бы, если бы кто-то сделал что-то по-другому.       Мансон фыркает. Любой предмет, для сдачи которого на проходной балл требуется только читать, не мог стать ее нелюбимым, но в словах супергероини есть смысл. Рассуждения о том, как всё сложилось бы, если… - это путь в никуда, и Эдди до недавних пор вполне успешно избегала его.       — В целом, история может быть норм, если не погружаться сильно в дебри предположений, — Эдди и саму удивляет собственный порыв заступиться за легко ей дававшуюся, но не то чтобы предпочитаемую дисциплину. — Гораздо интереснее смотреть, как от одного крошечного камушка сходит лавина, как расходятся круги на воде, как человечество веками ничему не учится, а во всех мирах повторяется одно и то же. В общем, иногда в истории встречаются просто охуительно-волшебные штуки.       Хоппер озадаченно улыбается и наконец-то садится на лавку.       — Охуительно-волшебные? — переспрашивает она с неподдельным интересом. — Охуительно — это хорошо, волшебно — это когда происходят всякие чудеса. Значит, это выражение одобрения?       Эдди захлёбывается воздухом, не ожидая, что их разговор так быстро перепрыгнет на семантику обсценной лексики, и раздраженно накручивает на палец прядь волос:       — Вообще в мате… есть такое правило. Почти каждое слово или выражение может выражать как одобрение или похвалу, так и порицание, презрение и еще кучу всего отрицательного, — Эдди внезапно чувствует себя так, будто проводит кампанию для одного игрока, не очень опытного, но живо всем интересующегося. Интересно, почему она ни разу не видела Хоппер в клубе? Девочка тусовалась с фанатами ДнД больше двух лет — неужели они так и не научили ее играть? Надо будет выяснить — лучше всего у Байерса.       — Это, кстати, называется каким-то очень крутым и умным термином, но я его не помню, — Эдди бросает взгляд на собеседницу — та по-прежнему не теряет интереса, но на словах о крутом термине слегка грустнеет.       — А как тогда понять, что имеется в виду? — Джейн смешно чешет нос и хватает воздух возле уха, смущается и засовывает ладонь под бедро. Не успела отвыкнуть, что еще недавно там были волосы…       Эдди внезапно затапливает волна жалости — сначала к Джейн, для которой волосы значили, насколько она понимает, свободу, независимость и самоценность, а потом к себе самой. Она помнит собственный шок, когда очнулась в больнице, почему-то одна в палате, с ногой на вытяжке, с неподвижной правой рукой и бинтами и пластырями по всему телу, как плакала, звала родителей, а потом машинально провела рукой по волосам — и не обнаружила их: ладонь слегка уколола щетина длиной от силы в пару миллиметров…       После нескольких вдохов и выдохов становится слегка легче. Эдди часто моргает, надеясь, что от пары все-таки выступивших слезинок тушь не растечется, и мягко улыбается. Пугать девочку истерикой ей совсем не хочется.       — О чем мы говорили? — Эдди старается, чтобы в вопросе не слышна ее досада на саму себя. Привыкнув жить с действительно очень хорошей памятью, она жутко бесится от забывчивости последних недель — пожалуй, даже сильнее, чем от внезапных приступов слезливости.       Джейн с готовностью отвечает:       — Охуительно-волшебно — это хорошо или плохо?       Эдди делает паузу, прежде чем ответить. Ей почему-то хочется, чтобы Хоппер ее сразу поняла:       — Я для себя объясняю это так: случилось какое-то не очень сильное, но абсолютно выходящее за рамки дерьмо, которое тебе скорее не нравится, но ты не можешь ничего с ним сделать. И вот ты смотришь на него и говоришь: «Ну, зашибись, охуительно-волшебно».       — «Охуительно-волшебно — у Хендерсона… есть девушка в Солт-Лейк-Сити», — Джейн, приведя пример, выжидательно смотрит на Эдди, по-видимому, стараясь поймать ее взгляд — из-за длинной челки это не так легко. Эдди широко улыбается и кивает:       — Годится, в это дерьмо действительно сложно поверить. Вторая попытка, для закрепления?       Джейн тоже кивает и задумывается. Пару раз она принимается говорить, но перебивает сама себя и замолкает, а Эдди с интересом наблюдает за напряженной работой мозга супергероини — интересно, тоже с приставкой «супер»?       — «Стив Харрингтон играет в «Подземелья и драконы» — просто охуительно-волшебно». Так?       Мансон против воли смеётся. Точно следили — сама Джейн до такой ситуации бы не додумалась.       — Теоретически да, но лучше будет сказать: «Стив Харрингтон играет в «Подземелья и драконы», и это пиздец».       Девочка внимательно смотрит на нее и шмыгает носом. Эдди прищуривается, боясь, что Джейн перенапряглась, придумывая пример, но не замечает крови и расслабляется.       — Пиздец? — Хоппер сводит брови над переносицей. — Но это же очень… универсальное слово. Как тогда понять, оно называет хорошее или плохое?       Эдди запускает пальцы в собственную шевелюру. Иногда супергероиня, сама того не подозревая, задает чертовски верные вопросы.       Она, задумавшись, дёргает себя за отрастающую челку. Скоро ее надо стричь: длинные волосы скрывают глаза, но слишком длинные, распадаясь на две части, уже не выполняют свою функцию. Если Джози перестанет обижаться, можно будет заодно попросить ее подровнять концы — походы в парикмахерскую Эдди Мансон считает неуместной роскошью.       — Так что там с пиздецом? — Джейн робко трогает ее за запястье, привлекая внимание.       Окей, проблемы с памятью — есть, проблемы с концентрацией на очереди.       Некстати вспоминается Харрингтон с исписанным листком бумаги. Ей впору заводить такой же, только вместо по-настоящему важной в данный момент информации у нее там будут заметки по типу «объясняла Джейн Хоппер, что такое пиздец. Не забыть попросить ее не рассказывать о разговоре отцу».       Эдди глупо хихикает, вызывая недоуменный взгляд Джейн, потом глубоко вдыхает и прикусывает язык, формулируя. Сама она матерится легко и с удовольствием, прекрасно отдавая себе отчет, когда можно употребить то или иное выражение, а когда лучше ограничиться эвфемизмами, но супердевочке, которая фактически из закрытой загадочной лаборатории попала в старшую школу, нужно всё объяснять буквально на пальцах.       — Вот смотри, здесь все зависит от всякого невербального.       Джейн хлопает длинными ресницами и завороженно повторяет:       — Не-вер-баль-но-го?       — Это слово только кажется сложным, но на деле всё легко: сюда входит всё, что не является словами и их значением. Выражение лица, поза, жесты, интонация, тон голоса… Вот сравни: «пиздец!» и «пиздец…»       Эдди тщательно интонирует оба слова, невольно вспоминая первые занятия по актерскому мастерству в Колорадо — или это было уже в Миннесоте? В глазах Джейн мелькает понимание, смешанное с чем-то вроде восхищения. Девочка ёрзает на лавке, чуть придвигаясь к Эдди, и, когда та уже решает, что тема закрыта, неожиданно уточняет:       — А если Стив, играющий в ДнД, — это пиздец, то в хорошем смысле или нет?       Хотела бы она это знать…       — А это, девочка, я, вероятно, пойму со временем…       Джейн смотрит на нее с еще большим удивлением, и Эдди решает сменить тему разговора — и одновременно закончить лекцию на тему богатства обсценной лексики:       — Если всё это кажется тебе слишком сложным, можешь запомнить, что некоторые слова однозначны: только хорошее или только плохое. И никаких двусмысленностей.       — Как заебато? — Девочка робко улыбается и, видимо, чувствует себя увереннее, получив возможность блеснуть освоенным словом.       Мансон усмехается в ответ: отлично, ее незатейливый комплимент достиг цели. Вот если бы это все еще было залакировано вниманием и всякими приятными словами со стороны ровесников девчонки, того же Уилера, который с ней типа встречается, или Хендерсона, бывшего, несмотря на наличие «отношений на расстоянии», кое в чем, что касалось взаимодействия с людьми, бревном похлеще Стива Харрингтона…       — А у тебя когда-нибудь была такая же короткая стрижка? — этот вопрос Джейн застаёт Эдди врасплох, снова заставляя вспомнить то, о чем она вспоминать не любила, хотя в искреннем интересе и нет подвоха или желания причинить боль.       — Да, — коротко кивает она в ответ и непроизвольно проводит рукой по волосам, как всегда, боясь обнаружить колющий ладонь ежик — и одновременно проверяя подвижность правой руки. Запястье фантомно простреливает, но на такое Эдди давно научилась не обращать внимания.       — И тебе тоже говорили, что они заебатые? — с каждым новым вопросом в глазах Джейн Хоппер загорается все более сильный интерес. Эдди протяжно выдыхает сквозь зубы, но старается загнать раздражение поглубже: очевидно, девчонка выбрала ее в качестве старшей подруги, и в этом нет ничего плохого и даже сильно бесящего. Эдди только надеется, что о пчелках и птичках Джейн расскажет кто-то другой.       Сама она — пиздец какая хреновая иллюстрация важности безопасного секса. Или, наоборот, чересчур наглядная.       — Нет, но меня считали мальчиком, и это тоже было круто. — Эдди слегка улыбается, вспоминая, как гудел трейлерный парк, когда старый холостяк Уэйн Мансон привез с другого конца страны племянника… и сразу же кривится, вспомнив и то, как почти год спустя благодаря рассказам недавно прибывшей тетушки все внезапно узнали, что племянник и не племянник вовсе, а очень даже племянница: тётя Пэм радостно делилась со всеми, кто был готов слушать, что к Эдди — в ее тринадцать без намека на женственность, с отрастающими вихрами на голове, тонкими руками и стесанными коленками — впервые приехали «тетушки из Вирджинии». Эдди тогда не выходила из трейлера неделю, боясь даже просто попасться на глаза кому-то из соседей…       — Но ты девочка, — после паузы констатирует очевидное Джейн, поерзав на лавке.       — Определённо, — Эдди горько смеётся, вызвав еще один удивленный взгляд собеседницы, — будь я мальчиком, у меня было бы минимум на одну проблему меньше.       Джейн снова чешет нос и чихает: сверху опять кто-то ходит и летит труха:       — Разве проблемы зависят от пола? И что у тебя за проблема?       Иногда в том, чтобы вырасти в загадочной лаборатории, а потом продолжить жизнь в хижине в глухом лесу, определенно есть свои плюсы… Главное - обладать суперспособностями.       Эдди тяжело вздыхает и решает не отвечать.       — Почему ты не хочешь рассказать мне? Друзья не лгут и помогают друг другу. Мы же друзья?       — Это не ложь. Это тайна. — Эдди опять чувствует легкое раздражение от настойчивости девочки. И надо же свалиться на ее голову пяти юным сыщикам… и кого тогда можно записать в верные псы? — А друзья не рассказывают чужих тайн. И не шпионят за другими друзьями…       Эл смущенно краснеет и отводит глаза. Всё-таки зря Хендерсон боялся — вряд ли она будет подглядывать за другими в душе. Во всяком случае, пока.       — Просто Дастин беспокоился о тебе. Думал, что это Векна, и попросил… посмотреть. Я увидела тебя, Стива и кубик. Если честно, мы ничего не поняли, а потом Дастин так заорал мне на ухо от радости, что, возможно, ты уговорила Стива попробовать сыграть, что меня просто выбросило из… места, откуда я могу наблюдать.       Типичный Хендерсон. Эдди встаёт с лавки и проходится вдоль пространства под трибунами, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Сквозь щели по-прежнему пробиваются солнечные лучи, а до следующего урока остаётся примерно полчаса. Эдди уже хочет откланяться и поискать другое место, чтобы скоротать время, но следующие слова супергероини заставляют ее замереть:       — Я сразу поняла, что дело не в Генри, но я никогда раньше не видела таких, как ты. В тебе что-то отличается — ты как будто… не одна?       Девочка-рентген, твою мать. Эдди чувствует, как немеют губы — верный признак того, что она бледнеет. Впрочем, это помогает ей сдержаться и промолчать — и не обогатить словарный запас Джейн Хоппер десятком новых отборных и весьма однозначных выражений. Хорошо, что она хотя бы такая неопытная — та же Мейфилд бы вмиг свела концы с концами…       — С таким конвоем — конечно, — Эдди криво ухмыляется, постаравшись отшутиться, и снова садится на лавку, уперев локти в колени и устроив подбородок на сцепленных в замок пальцах. Всё равно идей, куда можно уйти — убежать от неприятного разговора с пятнадцатилеткой, Мансон, ты серьезно? — у нее нет, а разговор всё-таки продолжает оставаться в рамках приемлемого. — Но, кроме шуток, если тебя что-то беспокоит, всегда лучше спросить. Словами через рот, поняла?       Отличный принцип. Вот если бы она сама еще его придерживалась.       Хоппер энергично кивает и вперяется в Эдди темными круглыми глазами, явно нацеливаясь на продолжение разговора:       — Меня беспокоит. Можно?       — Валяй, — Эдди чуть прищуривает левый глаз и усмехается, выглядывая из-за привычно скрывавших лицо волос.       — Что ты прогуливаешь? Оно тебе тоже не нравится?       — Английскую литературу, — Мансон против воли тяжело вздыхает. Читать она по-настоящему любит, привыкнув убегать в книжные воображаемые миры намного раньше, чем познакомилась с сеттингом «Подземелий и драконов», но в школах ей редко везёт с преподавателями — до этого года. Мисс Эйр, правда, была ей уже знакома по второму курсу и литературному кружку, на который Эдди, только-только ставшая Мастером подземелий, забрела, чтобы улучшить навыки написания кампаний.       Кажется, учительница до сих пор помнила то злосчастное эссе — во всяком случае, она пообещала исправить D, со скрипом выведенное миссис о’Доннел в конце прошлого года, на оценку повыше — если Эдди, конечно, наработает на нее. Мисс Эйр, хоть и начинала каждый учебный год с приевшейся несмешной шутки, что с ее фамилией просто обязана была стать учительницей, еще не так закоснела, как остальные сотрудники департамента английского языка Хоукинс-хай, поэтому произведения, которые обсуждали в ее классе, были хотя бы минимально интересными, а идеи, не переписанные из чужих методичек, оценивались выше, чем D. Поэтому весь год Эдди старалась не пропускать литературу, читала всё, что задавалось на дом, писала развернутые эссе и искренне надеялась, что при хорошем раскладе ей выведут даже B…       Но теперь в этом неn ровно никакого смысла.       Чувствуя, как в горле собирается противный горячий ком, Эдди прикусывает губу, бездумно шаря взглядом по заплеванному грязному полу — не полу даже, а утоптанной серой земле, — и неосознанно проводит пальцем по татуировке, как делает в минуты душевного раздрая.       Джейн перехватывает ее взгляд и тоже тянется к рисунку:       — Это кто?       Джейн Хоппер и до этого скорее ей нравилась, даже несмотря на зачатки вуайеризма, но после этого вопроса Эдди понимает, что они с девочкой могут по-настоящему сойтись и подружиться.       — Это моя королева, — Эдди любовно обводит гибкий вытатуированный хвост, обвивающий предплечье, и разворачивает руку для лучшего обзора. — Моя защитница, которую я запечатлела, и теперь она будет со мной до самого конца…       Глаза Джейн загораются неподдельным восторгом, рот слегка приоткрывается. Кажется, девочка даже на мгновение задерживает дыхание. Она робко протягивает руку — и тут же стукает сама себя по пальцам.       Хоть у кого-то из этих детей есть понятие личного пространства, ну надо же!       Эдди покровительственно улыбается:       — Можешь потрогать. Она знает, что ты не причинишь мне вреда.       — У нее есть имя? — Джейн легко обводит подушечкой указательного пальца оскаленную морду, проходится по крыльям, даже на татуировке выглядящим сильными, но при этом хрупкими. Эдди вздрагивает: ей щекотно — и Хоппер понятливо складывает руки на коленях.       — Да. Бегемот.       Имя было выбрано по многим причинам, и Эдди соврала бы, если бы сказала, что не чувствовала себя ужасно умной, когда наконец-то его придумала.       Девочка недоуменно сводит брови на переносице:       — А почему?       Эдди хитро усмехается. В конце концов, несмотря на суперсилы, перед ней всего лишь ребенок, в жизни которого было слишком мало добрых сказок.       — А ты поверишь, если я скажу, что она сама мне рассказала?       Джейн улыбается в ответ:       — А как тогда она это узнала?       — Ну а как она может не знать своего имени? Ведь оно принадлежит ей и никому больше! — нараспев декламирует Эдди, вроде бы даже ничего не напутав с цитатой. — Кстати, об имени. Как мне тебя лучше называть? Ты Джейн, но мелкие иногда называют тебя Эл…       — Джейн, — твердо отвечает девочка и энергично кивает в подтверждение своих слов. — Это мое имя, которое тоже… принадлежит мне… и больше никому!       Легко хлопая Джейн по плечу, Эдди обещает себе при случае ненавязчиво намекнуть всем — хотя детишкам, наверное, можно сказать прямо и не церемонясь — чтобы они завязывали звать Хоппер по прозвищу. Кто знает, какие демоны в ней просыпаются, когда ее называют Элевен …              ***       — Это что-то типа ебаного самосбывающегося пророчества, — без предисловия воскликнула Эдди, плюхаясь на переднее сиденье БМВ, когда Стив, как истинный джентльмен, после занятий заехал за ней в Форест Хиллс: от школьной парковки Эдди в итоге ехать отказалась.       Стив взглянул на нее уголком глаза и слегка приподнял бровь. Понимать ее было порой еще сложнее, чем Хендерсона, любящего сыпать непонятными терминами и свысока смотреть на озадаченного Стива: ко всякой околонаучной хрени, к которой Стив уже притерпелся, добавлялись персонажи книг, исторические события и какие-то непонятные люди, предположительно музыканты — типа Оззи Озборна. Правда, была и разница: Мансон в ответ на его недоумение не закатывала глаза презрительно, а всегда или старалась объяснить, что она имела в виду, или говорила, что это неважно, таким тоном, что он почему-то верил: это действительно ерунда, пришедшаяся к слову, а не что-то, что было упомянуто исключительно с целью подчеркнуть его невежество.       — Смотри, Харрингтон, всё начинается с того, что у меня пиздец какое плохое предчувствие перед нашей «охотой на Векну». — Мансон завозилась рядом, пристегиваясь, и подобрала ноги на сиденье. Стив уже хотел сделать ей замечание, но осекся, заметив, что она и так разулась без всяких напоминаний с его стороны. — Честно скажу, я реально верила, что не переживу поход в Изнанку. В связи с этим я… придумываю план, и ты, так скажем, помогаешь мне его осуществить. Но в Изнанке всё внезапно заканчивается более или менее неплохо, Хендерсон и ты отбиваете меня от мышей, а мое запястье — это более чем символическая цена. И это значит, то, чего я боялась, не случилось. Но всё-таки случилось — именно из-за моего плана, придуманного от страха, что случится.       Стив прокрутил в голове сбивчивые слова Эдди и, казалось, в общих чертах понял, что она имела в виду. Конечно, он запутался в местоимениях, но называть вещи своими именами ему пока было немного страшно.       — Это что-то меняет? — Стив на мгновение оторвался от дороги, чтобы бросить на Эдди быстрый взгляд. Она фыркнула, но, кажется, не выглядела злой или рассерженной.       — Не особо. Я просто никогда не понимала толком, что такое самосбывающееся пророчество, и это очень интересный выворот судьбы.       Стив продолжал думать, что, если судьба существует, она наблюдает за ними с очень большим интересом.       Впрочем, возможно, судьба не только смотрела на них, но и слегка подыгрывала: им пока везло. В приемной секретаря, занимающегося брачными лицензиями, они не встретили никого знакомого — там вообще было почти пусто: видимо, брачная лихорадка прошлого года отпустила Хоукинс. Стив переписывал со стенда перечень документов, которые надо предоставить, еще раз мельком думая, что с таким количеством писанины ему точно необходима записная книжка, а Эдди узнавала, где можно было оплатить пошлину и что следовало делать, имея лицензию на руках: в их случае, вероятно, — просто зарезервировать за собой время гражданской церемонии. Они сошлись на том, что лучше всего назначить ее уже после того, как Эдди окончит школу и получит аттестат. Хотя, конечно, мысль о возможных вытянувшихся лицах и учителей, и одноклассников обоих слегка забавляла.       С оформлением брачной лицензии и вправду никаких проблем не оказалось, однако ближайшие названные свободные даты — либо 11 мая — меньше через две недели, либо уже в июне. Замотанная чиновница выжидательно смотрела на них из-за огромного стола, пока Эдди прикусывала кончик языка и напряженно что-то обдумывала.       — Июнь? — вопросительно взглянула она на Стива.       Стив пожал плечами. С одной стороны, вроде бы такие браки, как у них, старались заключить как можно быстрее, с другой — они уже договорились, чтобы Мансон спокойно получала свой выстраданный диплом. Да и две недели — чертовски маленький срок.       — Да, давайте в начале июня. Когда там можно раньше всего?       Они записались на понедельник, второе, и ушли заполнять заявление на специальный столик. Писала, конечно, Эдди, а Стив встал рядом, заглядывая ей через плечо. У Мансон оказался неожиданно красивый почерк, почему-то показавшийся удивительно знакомым: острые, будто вырезанные заглавные буквы неожиданно, но по-своему гармонично сочетались с четкими и округлыми строчными. Вероятно, ей приходилось постоянно что-то записывать для их бесконечных игр, к тому же Стив внезапно вспомнил, что она еще и рисовала.       Эдди закончила заполнение части «невесты» и принялась за «жениха», поглядывая на ID-карту, данную Стивом: чиновница сказала, что такое допускалось, главное, чтобы была подпись, к тому же сам Стив, оправдывая стереотипы о мальчиках-спортсменах, писал как курица лапой.       Заполняя очередную строчку, Эдди негромко присвистнула:       — Ого, Харрингтон, у тебя завтра день рождения, серьезно? И ты молчал?       — Что, правда? — он сделал удивленные глаза и даже почти не покривил душой: он не слишком внимательно в последнее время следил за числами и давно не ждал своего дня рождения. — Совсем забыл со всеми этими… новостями.       — Не любишь праздновать? — Эдди перечитывала заявление, сверяя данные, и слегка улыбалась уголком рта. — Слишком много подарков, чересчур большой торт и прочие проблемы белых людей? Или не хочешь проставляться?       Стив фыркнул в ответ:       — Скорее первое. Привык праздновать позже, потому что в апреле вечеринку у бассейна проводить еще «не сезон», а потом глупо не дождаться конца учебного года, чтобы позвать половину класса без оглядки на уроки.       Так и вправду было примерно до его четырнадцати, а потом отец решил, что Стив вырос из детских праздников с аниматорами, дурацкими колпаками, капкейками вместо торта и газировкой. Впрочем, тот не возражал: его утомляли толпы полузнакомых детей, которых надо было не столько развлекать, сколько оберегать от конфликтов друг с другом, а подарки на день рождения ничем не отличались от подарков на Рождество — к тому же почти всё ему и так покупали. В шестнадцать родители разрешили устроить «взрослое» празднование, и он, пользуясь случаем, напился так, что заблевал весь ковер в гостиной, что в конечном итоге и вызвало полный запрет на вечеринки в доме Харрингтонов. Нарушил он его один раз — и не любил вспоминать, к чему это в итоге привело.       Эдди непонятно посмотрела на него, протягивая заполненный и подписанный бланк:       — Странная система.       — Не хуже любой другой, — Стив дернул плечом, принимая лист бумаги и пробегаясь по нему глазами. — И, раз уж ты в курсе моей маленькой тайны, с тебя подарок. Не отвертишься. А я, так и быть, в выходные… как ты сказала? Проставлюсь.       Мансон смешно прищурила левый глаз и погрозила ему пальцем с обкусанным лаком:       — Стивен Питер Харрингтон, я правильно понимаю, что ты бесстыдно клянчишь подарок у школьницы из трейлерного парка? Ты же осознаешь, что это буквально может быть любая непонятная хрень, сделанная своими руками?       — Естественно, и я не сомневаюсь в твоих талантах, Боадикка… — Стив растянул губы в улыбке, но запнулся, прочитав в заявлении второе имя Мансон. — Элеу…териа? Что, блядь?       — Отличная реакция, Стиви, буду считать это комплиментом, — Эдди хрипло и не особо весело рассмеялась, глядя на него снизу вверх. — Кто бы мог подумать, что мое второе имя окажется еще более стремным, чем первое, да? Уж точно не мальчик в поло, наверняка названный в честь отца и деда?       Вообще-то Стив и вправду сначала думал, что хотя бы одно из ее имен окажется относительно обычным, но сейчас понимал, что, пожалуй, даже расстроился бы, будь это и в самом деле так.       — Ты угадала, только порядок другой — деда и отца. — Стив расписался в положенном месте и выжидательно посмотрел на Мансон: — Твое второе имя наверняка тоже значит что-то интересное?       Эдди тяжело вздохнула.       — Ага. «Свобода», по-древнегречески. Охуенно, правда? Я всегда думала…       Стив ждал, что она продолжит рассказ о том, что думала, или хотя бы скажет еще что-то, а не оборвет разговор на полуслове, но Мансон внезапно замолчала. Она рассеянно барабанила пальцами по столешнице и не торопилась вставать.       — Всё нормально? Если я тебя чем-то расстроил, прости… — Стиву внезапно стало не по себе, а еще он заметил, что Эдди вроде бы побледнела и прикусила губу. — Или… у тебя что-то болит?       Девушка все так же молча подняла левую руку и медленно повела ей из стороны в сторону. Стив зацепился взглядом за кольца: сегодня «его» кольцо было не одно, на среднем и указательном пальце Мансон тоже были украшения, прежде ему, кажется, незнакомые. Эдди перехватила его взгляд и повертела рукой для лучшего обзора:       — Нравится? Специально с утра раскопала те кольца, которые обычно не ношу, чтобы новое не так бросалось в глаза.       Ее слова отозвались внутри Стива непонятным чувством: чем-то средним между досадой, что Мансон как бы прячет его кольцо и смутной радостью, что все-таки не сняла его — хотя вполне могла бы.       — Ты не ответила, — Стив слегка нахмурился. Он уже заметил, что Эдди Мансон умела виртуозно уходить от вопросов, на которые не хотела отвечать, и не собирался оставлять ее в покое: — Ты нормально себя чувствуешь?       Мансон снова прикусила губу и непонятно зыркнула на него из-под челки, все еще не предпринимая никаких попыток встать:       — Вполне. Отнеси пока заявление, а я…       — Я никуда не пойду, пока ты не скажешь, что с тобой. Пожалуйста.       — Да блядь. Со мной всё в порядке, Харрингтон, только отвали, ладно? — Стив продолжал пристально смотреть на нее, слегка улыбаясь, хотя ему было совсем не весело, и эта ситуация Эдди явно бесила. Кажется, она поняла, что так просто отвязаться от него не получится. — Окей. Немного кружится голова, и всё, честно. Скорее всего, упало давление. Не бери в голову, я полжизни от этого страдаю.       — Эдди, дорогая, — начал он, оперевшись рукой на столешницу рядом с ней, и Мансон дернулась назад, будто стараясь избежать прикосновения. — Пожалуйста, давай договоримся не считать вопросы о самочувствии и вообще всякие вопросы дежурными и начнем отвечать на них максимально честно. Я думаю, с этой бумажкой, — Стив помахал в воздухе заполненным заявлением, которое все еще держал в другой руке, — мы оба имеем на это право.       Мансон шмыгнула носом и отвернулась, по-прежнему стараясь не касаться его руки, хотя Стив почти прижал ее к столешнице.       — Ну вот скажи мне, Харрингтон, почему ты… такой? — ломким голосом проговорила она, зябко поводя плечами и накручивая на палец прядь волос.       — Не знаю… Наверное, много били по голове? — Стив обезоруживающе улыбнулся. Вспоминать о своих травмах он не особенно любил, но сейчас это почему-то казалось уместным. — Слушай, давай я сейчас отдам все-таки эту хрень, и можем в честь окончания первого этапа выпить по кофе, я вроде где-то слышал, что он повышает давление.       Мансон наконец-то взглянула в его сторону, высунув из-за челки кончик носа, и слегка улыбнулась в ответ:       — Если только ты угощаешь. Соблазнять девочку из трейлерного парка халявной едой — это банально, но до ужаса действенно.              Они устроились за дальним столиком в кофейне в соседнем от мэрии переулке. Харрингтон попросил себе обычный черный кофе, сама Эдди долго водила пальцем по строчкам в меню, не признаваясь, что не видит половину мелких букв на бликующей глянцевой бумаге, и в итоге, разглядев знакомое слово, наугад заказала «кофе Oreo». Стив подозрительно весело хмыкнул, но никак не прокомментировал ее выбор, и она невольно задумалась, насколько хорошо он знает ассортимент и как часто и с кем раньше посещал это кафе. Не то чтобы Эдди это сильно волновало, конечно, но прогнать навязчивую мысль так просто не получалось…       Ожидая, пока им принесут заказанное, они молчали. Харрингтон что-то снова черкал в очередном листке бумаги, данном доброй чиновницей, но его почерк, да еще вверх ногами, Эдди разобрать не могла, хотя и попыталась. Подарить ему блокнот, что ли? Хотя случайная шутка про бюджетный подарок, сделанный своими руками, не выходила из головы, постепенно оформляясь во вполне законченную мысль. Сезон заканчивался, могли быть неплохие скидки, а значит, даже с весьма скромными средствами у нее могло получиться что-то вполне достойное…       Солнечно-желтый, янтарный или медовый? Или, может быть, вообще горчичный?       Эдди, задумавшись, пристально оглядела Стива, пытаясь вспомнить оттенок его желтого свитера, прищурила левый глаз, задержала взгляд на линии челюсти и едва сдержалась, чтобы не посчитать родинки: ей всегда хотелось считать то, что поддавалось счету. Завтра перед занятием с Уилер у нее как раз будет примерно полчаса… А если Уилер его отменит, то вообще можно будет не торопиться…       Из размышлений ее выдернула официантка средних лет, выставившая перед ней монструозного вида конструкцию из кофейной чашки с шапкой сливок, посыпанных кусочками печенья Oreo. Сбоку в сливки были кокетливо воткнуты две тонкие вафельные трубочки. Эдди с неподдельным удивлением осмотрела кофе, который больше тянул на полноценное сладкое блюдо, и порадовалась, что не прельстилась ни одним из кусков торта, выставленных в витрине.       Харрингтон снова ухмыльнулся, отпивая свой кофе, и почти сразу поморщился:       — Гадость. Лучше бы я тоже заказал что-то типа твоего.       Не успев толком сообразить, что она делает, Эдди подвинула чашку в его сторону:       — Давай напополам, хочешь? Эта штука меня все равно слегка пугает…       Стив озадаченно поднял бровь, явно не зная, как реагировать. Интересно, с ним никогда не делились едой — просто потому, что вдвоем есть веселее? Хотя с мелкими гремлинами, конечно, надо было держать ухо востро, чтобы растущие организмы не сожрали всё в одно… лицо, если можно так выразиться…       Харрингтон, к ее удивлению, от предложения не отказался, а взял с блюдца ложку с длинной ручкой и подцепил край белой пышной шапки. Эдди некстати подумала, что могла бы попробовать сама накормить его этими несчастными сливками прямо через стол, и тогда бы они точно смотрелись как штампованная парочка на глупом свидании в дурацкой романтической комедии.       — Очень сладко, — прокомментировал Стив и съел кусочек печенья, уже начинавшего проваливаться в сливки. — Почему эта штука считается кофе, а не десертом?       — Ума не приложу. Но от такого поднимется не только давление, но и сахар, так что сливки можешь съесть все. И одна трубочка, пожалуй, твоя, по справедливости, — добавила Эдди в порыве неожиданной щедрости, однако цапая вторую и сразу же засовывая ее в рот: на обе ее великодушие точно не распространялось.       Харрингтон опять-таки не стал отказываться, с видимым удовольствием захрустев вафлей. Эдди никогда бы не подумала, что Стив Харрингтон может быть сладкоежкой…       Впрочем, она о многом из того, что случилось с ней за последние два дня, никогда бы не подумала. Что ж, всё когда-то бывает в первый раз.       — Эй, мне кажется, мы забыли, зачем сюда пришли, — Харрингтон облизнул ложку и вернул Эдди чашку с нетронутым кофе. — Если, конечно, тебе вообще нравится этот кофе. Если нет, то можем заказать что-то еще, тут вроде было неплохое какао… Зеленый чай, тебе, кажется, не зашел, но…       Стив внезапно начал тараторить, как Бакли в ее лучшие времена, и Эдди захотелось смеяться от нереальности ситуации. Даже в мэрии, вписывая в один бланк брачной лицензии данные Боадикки Элеутерии Мансон, 1966/02/17, Хоукинс, Форест Хилл… и Стивена Питера Харрингтона, 1967/04/29, Хоукинс, Лох Нора… etc, она чувствовала себя более заземленно.       Нет, он правда какой-то ненастоящий…       Ощущение нереальности происходящего усилилось, когда Харрингтон внезапно хлопнул себя по лбу, подскочил и выбежал из кафе. Эдди уже начала прикидывать, как она будет добираться до Форест Хиллз без машины и как именно проклянет его вместо поздравления на день рождения, когда Стив вернулся и стукнул об стол большой белой пластиковой банкой без этикетки.       — Вот! — Харрингтон прямо излучал гордость. — С субботы их таскаю, все никак возможности отдать не было. Было бы глупо увезти их с собой…       Эдди недоверчиво погремела содержимым банки, опасаясь, однако, открывать его, и вопросительно посмотрела на Стива.       — Это витамины, — понятливо ответил он. — Специальные…       — Харрингтон, ты ебанулся покупать в Хоукинсе витамины для беременных? — взвизгнула Эдди и чуть было не хлопнула себя по губам, нервно оглянувшись по сторонам: в счастью, в кофейне, кроме них, никого вроде бы не было, а музыка играла достаточно громко, — так что она продолжила возмущенным свистящим шепотом: — Через сколько половине города станет известно, что ты… интересуешься весьма странными препаратами? Тебя тут каждая собака знает…       — Мансон, успокойся, тебе вредно нервничать, — Стив успокаивающе поднял руку, и Эдди, уже готовая к следующей тираде, от возмущения захлебнулась воздухом. — Не считай меня тупее, чем я есть: я купил их в Блумингтоне.       — Ты специально ездил за… этим хрен знает куда? — Эдди не знала, чего ей хотелось больше: рассмеяться от абсурдности ситуации или бежать от этого маньяка куда подальше — даже Изнанка с демобатами и Векной, которого она никогда не видела, казалась не самым плохим вариантом. — Харрингтон, ты меня не в первый раз пиздец как пугаешь…       — И еще кое за чем… — Стив сделал паузу, будто что-то для себя решая, потом с очевидным облегчением расплылся в улыбке. — А, черт, точно, тебе я говорил же. Я за линзами ездил. В Блумингтоне же куча студентов — всегда там покупаю, большой выбор и в выходные, если что, всегда что-то работает. Ну и заодно зашел в аптеку. Знаешь, про важность витаминов в книжке от Нэнси пишут чуть ли не на каждой странице…       То, что книга ужасов в итоге оказалась от Уилер, Эдди неожиданно слегка успокоило. Это казалось гораздо более вероятным, чем то, что Харрингтон как-то обзавелся ею самостоятельно. Она взвесила банку в руках, потом слегка потрясла ее — и услышала, как внутри гремят капсулы.       — О, и вот эту штуку тоже возьми лучше, — Харрингтон вытащил из бумажника что-то типа визитки. Эдди покрутила картонку в пальцах и сделала вид, что вчитывается в расплывающиеся перед глазами буквы. Стив смотрел на нее с явной иронией — точно, она же во внезапном порыве откровенности тоже рассказала ему про собственные проблемы со зрением. — Это этикетка с витаминов, я ее наклеил на какую-то визитку. Подумал, так, если что, будет меньше вопросов: банка и банка, мало ли что в ней…       Эдди не могла не согласиться, что решение весьма изящное: картонный прямоугольник можно было засунуть в какую-нибудь книжку или дать ему затеряться в хламе на письменном столе, а белая банка без опознавательных знаков явно могла бы вызвать меньше вопросов, чем такая же, но с разноцветными буквами «Prenatal».       — Там состав и рекомендации, как принимать, — тем временем продолжал Стив, все-таки потихоньку допивая заказанный кофе, — вроде бы три капсулы в день, во время или после еды, можно вместе, но лучше по отдельности. Упаковки хватит на пару месяцев, потом всё равно надо будет купить другие, для второго триместра.       Эдди, как раз решившая тоже глотнуть кофе, поперхнулась и закашлялась. Так далеко в будущее она старалась не заглядывать: да что там, она избегала думать, что будет завтра — особенно во время вроде как не отмененного занятия с Уилер и Бакли — или на следующей неделе. А Харрингтон уже держал в голове то, что должно было случиться через два месяца…       Перед глазами всё внезапно начало расплываться, и Эдди, чтобы не скользнуть в кажущиеся несомненно привлекательными объятия белесого тумана, постаралась сосредоточиться на чем-то простом и понятном.       Например, попробовать все-таки сосчитать эти чертовы родинки…       Харрингтон сбил ее со счета на одиннадцатой, легко прикоснувшись к ее руке со все еще зажатой в ней карточкой:       — Опять голова кружится? Или тошнит? Хочешь на воздух?       Уже открыв рот и приготовившись сказать, чтобы он отвалил, Эдди поймала взгляд Стива. Беспокойство и забота в светло-карих глазах напротив были настолько искренними, что ей неожиданно стало стыдно. Эдди отвела глаза, сгорбилась на диванчике, завесившись волосами и обхватив себя за плечи — ее снова начало слегка потряхивать, — и ответила так честно, как сама от себя не ожидала:       — Нет. Мне просто… страшно. Пиздец как…       Она ждала, что Харрингтон в ответ скажет что-то восхитительно-бессмысленное, вроде «не бойся», «всё в порядке» или даже «я с тобой», но тишину несколько мгновений ничего не нарушало — а потом она внезапно почувствовала поверх своих рук легкое прикосновение чужих — теплых даже сквозь толстовку. Это не было объятиями в полном смысле этого слова — но это было похоже на то, будто бы он просил разрешения обнять ее.       Каждый раз перед следующим шагом он будто просит разрешения…       Эдди громко всхлипнула и, повинуясь непонятному порыву, уткнулась носом туда, где под футболкой-поло громко стучало чужое сердце. Сильные руки — не просто теплые, а горячие, но при этом очень осторожные, даже нежные — сомкнулись на ее спине, дыхание Харрингтона слегка щекотало ей макушку, а потом она скорее почувствовала, чем услышала:       — Мне тоже, Эдди. Мне тоже…