Во всех возможных мирах

      Всё должно было стать походом в мэрию втроём — максимум вчетвером, учитывая склонность Робин к насилию, если бы её оставили в стороне, — а в итоге у них даже был настоящий свадебный пирог! Его привезла мать Робин, и Стив никогда не сможет сделать для подруги столько, сколько она делает для него, думая о самых незначительных мелочах.       — Это фирменный бакл от Бакли, — Мелисса Бакли, худощавая веснушчатая женщина лет сорока пяти, ставит пирог на кухонную столешницу. На часах едва ли четверть пятого, и они только успели зайти в дом и разместиться в гостиной — хорошо, что миссис Бакли не пришлось ждать у запертой двери. — Малиновый, по традиции он печётся только на свадьбу…       — Бабушка говорит, что это из-за того, что ягода малины как метафора семьи: все эти маленькие зёрнышки, сцепленные вместе, — перебивает Робин, широко улыбаясь и повисая на маминой руке. Она выглядит страшно довольной — и на пару с Эмерсон уже успев наслушаться комплиментов праздничному убранству дома, и наверняка ещё и потому, что с пирогом получился настоящий сюрприз.       — Детка, бабушка точно говорит не так, потому что не знает, что такое метафора, — миссис Бакли треплет Робин по волосам и улыбается. — Если понравится, могу дать рецепт. Вообще-то он фамильный, но вряд ли наша красавица когда-то соберётся испечь хоть что-то.       Стив вежливо кивает и с трудом сдерживает улыбку, видя гримасу Робин, а вот Эдди выглядит заинтересованной — и совсем немного смутившейся: Стив замечает, как её руки метнулись сначала поправить волосы, а потом она почти машинальным жестом разгладила платье на животе. Наверное, всё дело в упоминании малины — хотя, как говорила подаренная той же Робин книга, ребёнок на сроке 11 недель по размерам был уже сопоставим с лаймом.       Вторую гримасу Робин строит, когда Стив предлагает её матери присоединиться к празднованию, но та вежливо отказывается:       — Не хочу портить молодёжи веселье. — Её улыбка — почти такая же, как у дочери, но вот характер, судя по всему, гораздо более покладистый. Но кто знает, какой была Мелисса Бакли — хотя тогда ещё, конечно, не Бакли — в юности?       — Один на девятерых? — шепчет Стив, когда Робин уходит провожать мать к машине. — Наверное, снова стоит заказать пиццу?       Эдди отвечает не сразу, задумчиво обводя пальцем бабочек и незабудки на кромке блюда для торта. Старый, явно дорогой фарфор, чуть поблёкшая позолота — не исключено, что из сервиза, который родителям Робин подарили на свадьбу.       Стив хочет видеть реакцию Эдди, если им вдруг тоже сегодня подарят сервиз. Или не хочет.       — Судя по перешёптываниям Джози и Джеффа, там уже что-то задумано, — наконец-то отвечает она, бросая через арочный проём взгляд в гостиную — ту же, где они сидели в день рождения Стива. — Не удивлюсь, если именно пицца…       Стив, конечно же, сразу задумывается, не вредно ли для Эдди и ребёнка есть столько пиццы: что бы там ни думали дети и некоторые взрослые, это не самая здоровая и сбалансированная еда. Конечно, запрет фастфуда в специальных книгах, обеих, ему пока не попадался — но подход меняется: он ещё помнил, как в детстве видел щиты, рекламирующие специальные облегчённые сигареты для беременных или бокал вина для повышения гемоглобина, а сейчас большинство врачей вроде бы склонялось к политике «нулевой толерантности» к никотину и алкоголю, что бы это ни значило…       — Ага, кола у вас есть, а добавить к ней нечего. Непорядок, Харрингтон…ы! — стоит ему подумать об алкоголе, как в кухню вваливается Гарриет — то ли действительно желающая напиться, то ли на разведку. Стив оглядывается на отцовский бар — он не имеет ни малейшего представления, что и в каком количестве они могут в нём найти.       — Эмерсон, ты пока слишком мала, чтобы пить и не закусывать, — фыркает Эдди, игнорируя обращение, и берёт Гарриет под руку, очевидно намереваясь увести назад в гостиную. Та расплывается в заговорщической улыбке:       — Джози божится, что к пяти всё будет. Поэтому до пяти всё равно пить нельзя — ей ещё забирать эти э-э-э… эскапады?       — Энчилады? — заинтересованно переспрашивает Робин, возвращаясь на кухню. Краем уха Стив слышит, как по гравию подъездной дорожки шуршат шины. — Или энсаймады?       — А какая разница? — Эмерсон хихикает, освобождаясь из хватки Эдди и поворачиваясь к Робин. Стив думает, что утром она была гораздо тише. Кажется, их с Эдди друзья понемногу находят общий язык, и это не может не радовать.       Ещё одним поводом для какой-никакой радости становится содержимое бара. Стив инспектирует его, пока Моррис уезжает за своими «эксападами». Там обнаруживается несколько бутылок виски — вроде бы шотландского — а ещё достаточно вина и даже шампанское. «Мама, папа, если что, буду считать это подарком от вас», — фыркает Стив, выставляя на столешницу почти весь найденный алкоголь: не исключено, что стоимость напитков перед ним — пара его годовых зарплат в прокате.       Эскапады оказываются эмпанадами — аргентинскими пирожками с разными начинками. Стив не фанат несладкой выпечки, но это и вправду должно быть вкусно. Конечно, они будут не особенно хорошо сочетаться с вином — то ли испанским, то ли португальским, из маминых запасов, и ещё меньше — с односолодовым виски, к которому Джефф притаскивает колу, вызывая осуждающий взгляд Уэйна Мансона, единственного из присутствующих имеющего право пить на законных основаниях.       — Нет-нет-нет, — вмешивается Моррис, когда Джонатан уже тянется к заблаговременно открытому вину, чтобы разлить его по бокалам, и обводит всех присутствующих взглядом, в котором явственно сквозит порицание, — это же свадьба!       — Спасибо, а то вдруг мы забыли, — фыркает Эдди где-то у локтя Стива. Она до сих пор в платье, хотя сначала и порывалась подняться наверх и переодеться, поэтому периодически ругается сквозь зубы, одёргивая подол, под которым мелькает что-то цвета жвачки. Стиву в этом плане куда проще: едва переступив порог дома — точнее, едва под шквал аплодисментов и фырканье поставив Эдди на пол гостиной — он снял пиджак, расстегнул рубашку и закатал рукава до локтей, а пожёванная «бабочка», кажется, потерялась ещё во время их побега из мэрии.       — Мансон, не ёрничай, — Джози утомлённо прикрывает глаза и поджимает губы. — Все знают, что свадьбы начинаются с шампанского.       — Ага, а ещё все знают, что свадьбы начинаются с зуба кита. На Фиджи, — тянет Гарриет, ревниво поглядывая в сторону вина. — Харрингтон, ты уже передал мистеру Мансону зуб кита, правда?       — Да-да-да, мы уже поняли, что ты перечитала про свадьбы всё, что могла, — беззлобно фыркает Джефф. — Но, наверное, и вправду можно начать с шампанского, ты согласен… Стив?       Тот с благодарностью кивает в ответ — не только потому, что это тушит начинающуюся перебранку, но и потому, что Джефф, единственный из друзей Эдди, старается, хоть и не всегда успешно, звать его по имени.       — Только я не обещаю, что найду… восемь одинаковых бокалов… — Стив окидывает глазами русые, тёмные и одну седую головы, поднимается из-за стола и бросает взгляд в сторону Робин — вряд ли он унесёт столько в одиночку, — но неожиданно чувствует на голой коже предплечья цепкие прохладные пальцы.       — Позволь, я помогу, — в тоне Эдди отчётливо сквозит холодок — такой, какой Стив ещё не слышал в свой адрес, и ему почему-то хочется сглотнуть и съёжиться.       — Восемь — это потому что ты благородно не пьёшь? — вполголоса начинает Эдди, открывая стеклянные дверцы шкафа. Стиву не видно её лица, но по напряжённой линии плеч и проступающим через кружево лопаткам он догадывается, что, кажется, сказал что-то не то.       — Нет, но тебе, наверное, не следует… — договорить он не успевает. Звякает хрусталь, Эдди резко оборачивается, и выбившаяся ещё в мэрии прядь перекидывается со спины на грудь, пружинкой спускаясь к неглубокому декольте. В голове неожиданно пустеет.       — Позволь мне решать самой, что следует, а что нет. — Эдди выпрямляется и смотрит ему прямо в глаза, снизу вверх, но она настолько напряжена, что Стиву кажется, будто она даже слегка выше его. Тонкие ноздри слегка подрагивают. — Я хочу получить свою долю шампанского. Будь уверен, я распоряжусь ей мудро.       Стив почти не слушает, заворожённо глядя, как по её скулам расползается гневный румянец, и, кажется, улыбается, успев забыть, ради чего они вообще пришли на кухню. В солнечном свете золотятся пылинки, но столешнице поблёскивает конфетти — Гарриет взорвала в мэрии далеко не все припасенные хлопушки. Интересно, тянет ли это на первую семейную ссору?       — Нам нужно девять штук, — чеканит Эдди, чуть повышая тон, и Стив кивает в ответ. В Хоукинсе, несмотря на все их предосторожности, по-прежнему слишком много всякой нечисти — так почему бы и не попугать её звоном бокалов?       Даже не вздрогнув от похожего на выстрел звука, Нэнси открывает шампанское и неожиданно умело разливает его. Эдди чокается со всеми, периодически поднося бокал к губам, но уровень жидкости не меняется: Стив, немного стыдясь собственного недоверия, внимательно за этим следит. А потом Робин неуклюжим движением опрокидывает её бокал, залив журнальный столик и забрызгав нарядное платье Джози. Подруга выглядит расстроенной и рассыпается в извинениях, Моррис фыркает и говорит, что это хотя бы не красное вино, а Эдди, не говоря ни слова, в том же самом бокале приносит с кухни мутноватую жидкость, в которой Стив опознаёт воду с лимонным соком. Затылок пронзает фантомная боль: именно такой псевдолимонад он пил после бэд трипа. Глаза сами собой находят Джонатана Байерса — они с Нэнси если не помирились окончательно, то явно на верном пути — во всяком случае, Джонатан отлипает от неё только для того, чтобы сделать ещё пару фотографий. Стив удовлетворённо выдыхает, возможно, впервые в жизни искренне радуясь за них с Байерсом.       Сам он пьёт мало, но его всё равно ведёт: от пузырьков шампанского или терпкости вина, которые он, конечно, совершенно зря мешает, а может, от того, что, даже не поворачивая голову, он чувствует, что Эдди сидит рядом с ним и изредка задевает его то кружевным рукавом, а то и голой кожей. Ему можно было бы разместиться на полу, как сделала Робин, или притащить ещё несколько стульев, но Стив ультимативно устраивается в том же кресле, что и Эдди. По своему обыкновению, она подбирает ноги, безжалостно сминая кружевной подол, сам Стив не без труда умещается на ручке, справа от неё. Они, наверное, должны довольно убедительно смотреться — для пары, встречающейся меньше года, а по факту по-настоящему знакомой всего два с небольшим месяца — ну, он так думает. Во всяком случае, главный зритель выглядит довольным: Уэйн Мансон в основном молчит, но поглядывает на Эдди, а порой и на самого Стива, с отеческой нежностью и гордостью и улыбается в усы.       А потом Джози Моррис находит в углу гостиной стереосистему.       — О-о-о, Харрингтон, я удивлена, что твои вечеринки не гремели на весь город, — восхищённо тянет она, оглаживая кнопки и рычажки. Стив ловит встревоженный взгляд Нэнси — весь Хоукинс точно был в курсе последствий как минимум одной вечеринки в доме Харрингтонов. — Думаю, настало время для танца молодых? Сейчас подберу вам что-нибудь подходящее…       Стив нервно сглатывает и ловит второй взгляд — на этот раз паникующий.       Однако они неожиданно получают передышку — Робин и Гарриет начинают обсуждать, что по традиции — Эмерсон как-то чересчур любит это слово, хоть и вкладывает в него совершенно особый, антропологический смысл — должно идти раньше: танец молодожёнов или невесты с отцом — в их случае, с дядей. Мистер Мансон вопросительно смотрит на Стива, и тот разводит руками: как решат специалисты. Эдди только обречённо фыркает, глядя на то, как Эмерсон тычет пальцем в грязноватых пластырях в грудь Робин, а та тараторит с такой скоростью, что, кажется, невозможно разобрать ни слова.       — Не могу поверить, что ещё утром Гарриет робела так, что едва открывала рот…       — Магия нашей Робин, — Стив с теплом смотрит на подругу, которая, вероятно, смогла донести до Эмерсон свою точку зрения и теперь они вдвоём что-то втолковывают Джози, которая всё ещё перебирает пластинки. Эдди прикусывает губу, но не растерянно, как обычно, а скорее заговорщически, её глаза перебегают со Стива на девушек, потом на недопитый стакан с «лимонадом», будто она решает, открыть тайну сейчас или немного подождать.       — Я не знаю, запомнил ли ты… — начинает она едва слышно, наконец-то решившись, пальцы нервно гуляют по вырезу платья, а глаза смотрят куда-то в сторону его виска, — тогда, в… ну, в нашем старом трейлере, перед… э-э-э… Изнанкой и прочим… я тебе говорила…       Стива обдаёт жаром, когда он вспоминает «прочее»: белую кожу и медиатор, приглушённые стоны и синие полосатые трусы, перламутр с бордовыми прожилками и тяжесть груди, плотно лежащей в его ладони. Однако из слов, сказанных тогда Эдди, он помнит только то, как она назвала его большим мальчиком… и ещё что-то про знаки.       Если им придётся танцевать прямо сейчас, всех, и в первую очередь его самого, ждёт несколько очень неловких минут… хотя, с другой стороны, вид новобрачного со стояком антропологическим наблюдениям Эмерсон вряд ли противоречит…       — Так вот, я говорила, что целовалась… В общем, это в том числе была Гарриет…       «В том числе» неприятно царапает, так что Стиву требуется несколько секунд, чтобы соотнести признание Эдди с тем, что происходит в углу его гостиной.       — Ты думаешь?.. — он понижает голос и наклоняется к Эдди ближе, хотя на них никто вроде бы не обращает внимания.       — Не на сто процентов, конечно, но она явно смотрит на Робин… не очень равнодушно, — Эдди сводит брови над переносицей и окидывает Эмерсон внимательным взглядом. Стив внезапно осознаёт, что, получается, насчёт Робин у неё сомнений нет.       — Ты давно знаешь?       — Окончательно убедилась в той блядской лодке, когда ты раздевался, а Бакли, вместо того, чтобы пялиться на такое роскошество, смотрела только на Уилер, — фыркает Эдди в свой недолимонад, и Стив готов поклясться, что у неё слегка розовеют кончики ушей. А ещё ему внезапно вспоминается фраза, произнесённая подругой будто бы в прошлой жизни — в его первую смену в статусе жениха, когда он обо всём рассказал ей: «я думала, она по девочкам».       А почему Робин вообще об этом упомянула?       Он не будет ревновать к лучшей подруге. Не будет!       Робин, будто понимая, о чём он думает, через плечо показывает ему язык, затем говорит что-то Моррис, которая, видимо, наконец-то определилась с пластинкой и начала щёлкать кнопками проигрывателя. Эдди преувеличенно безнадёжно вздыхает, опускает ноги на пол, оправляя юбку, и кивает дяде. Мистер Мансон уже поднимается со своего места, когда раздаётся звучный голос Джози, и Стив, вникнув в смысл её слов, теряет равновесие, чуть не падая с кресла:       — Начинаем с танца молодых!       Дядя Уэйн виновато разводит руками и снова садится, вполголоса ругаясь на больные колени. Стив стекает с облюбованного подлокотника на пол, берёт Эдди за руку — ему, как всегда, хочется согреть её ладони — обводит подушечкой большого пальца ободок обручального кольца, чуть шероховатого, отличающегося от гладкости «помолвочного» кольца настроения, и едва слышно шепчет:       — Обещаю, мы им отомстим.       Эдди молча морщит нос в ответ, но поднимается с кресла, даже не запнувшись об подол. Они выходят на небольшой пятачок, свободный от мебели и чужих ног, Стив мимолётно щурится на вспышку фотоаппарата, а потом раздаются первые такты выбранной подругами Эдди песни, и та кривится, будто ест лимон прямо дольками:       — Терпеть не могу Синатру!       — Дочка! — впервые на памяти Стива в тоне дяди Уэйна звучит что-то похожее на осуждение. Краем глаза он ловит широкую ухмылку Эмерсон.       — Дядя, я уважаю твой вкус, но Синатру продолжаю ненавидеть, — запальчиво начинает Эдди, но Стив без слов берёт её за талию — при желании он бы, наверное, вспомнил пару тактов вальса, да и места в гостиной достаточно, но потоптаться в обнимку, медленно кружась, как на Снежном балу в средней школе, ему сейчас кажется более уместным. Эдди практически невесомо смыкает руки на его затылке.       — А что бы ты сама выбрала для танца? — наедине с ней Стиву обычно комфортно молчать, но сейчас, под взглядами полудюжины пар глаз и продолжающимися вспышками — Байерс исправно отрабатывает халявные косяки, — он чувствует необходимость сказать хоть что-то.       — Если бы эти мегеры подпустили меня к твоей фонотеке? — Эдди прикусывает кончик языка. — Хотя вряд ли там нашлось бы что-то хотя бы минимально металлическое…       — Нет, вообще. Неужели ты никогда ничего подобного не планировала?       Эдди закатывает глаза, и в её выдохе Стиву слышится что-то наподобие: «Какое же бревно, прости господи…»       Ну да, дурак и бревно, он помнит. Стив обиженно поджимает губы, но долго молчать не получается.       — А вообще неплохой выбор, — он наклоняет голову, вслушиваясь в слова. — Подходит к ситуации — мы же примерно так и встретились.       — Странники в ночи — в школьном коридоре после одной из кампаний? — Эдди насмешливо вздёргивает бровь, но смотрит внимательно и выжидающе — Стив внезапно вспоминает почти такой же её взгляд в ванной Нэнси, когда она преувеличенно несерьёзно, «чтобы вот это вот всё», соглашалась выйти за него.       Вот это вот всё, да. И даже больше. Всё, что она ему позволит.       — Нет, в хижине Рика. Была практически ночь, и, ну, наши взгляды пересеклись, когда ты кинулась на меня с дурацким тупым ножом…       — Я думала, что успею сделать «розочку», но Мейфилд ввалилась раньше, — Стив скорее чувствует, чем видит, как Эдди дёргает плечом, и улыбается ей в чёлку — ободок с пышными цветами уже куда-то подевался.       Невозможно не знать наизусть Strangers in the Night, но сейчас он будто слышит их впервые. И не может не цепляться за отдельные фразы: про одиночество, ночь и «первое привет» — и не вспоминать то абсолютно безумное время, когда почти каждый день кто-то умирал или оказывался на грани смерти, но сам Стив был занят, как сейчас ему кажется, исключительно тем, что или отводил глаза от натянутой на груди белой футболки с чьей-то оскаленной мордой, или пытался поймать яркий и почти сумасшедший взгляд круглых карих глаз. Наверное, он готов простить Моррис и остальных за выбор песни.       Он не знает, о чём думает Эдди, смотрящая куда-то в область его ключицы, но вряд ли о том же, что и он.       Песня заканчивается быстро, и Стив неожиданно начинает чувствовать себя глупо, особенно когда Эдди с последними аккордами снимает руки с его шеи и слегка отстраняется.       — Э, нет… Харрингтон, — тянет Гарриет, вероятно, давно затаившая за что-то обиду и сейчас с наслаждением отрывающаяся. Стив пытается поймать взгляд Эдди, но не преуспевает. — Ещё танец с мистером Мансоном — и тогда, пожалуй, можешь быть свободна… пока.       Эдди расправляет плечи и глубоко вдыхает, морщинка между сведёнными бровями разглаживается, когда она смотрит, как её дядя, преувеличенно громко кряхтя, поднимается с низкого дивана.       — Девочки, а там найдётся другая песня старины Фрэнки? Вот эта, которая Over and over, I keep going over, — Уэйн Мансон оказывается обладателем неожиданно приятного баритона, и Моррис энергично кивает, снова начиная перебирать пластинки. The world we knew в фонотеке Харрингтонов точно была — мама слушала её иногда, сидя в кресле и прикрыв глаза, и Стив не имел ни малейшего представления, о каком ушедшем мире она грезила. — Ну же, детка, уважь старика!       Эдди снова закатывает глаза, но потом всё-таки улыбается, протягивая дяде руку. Стив, возвращаясь в «их» кресло, думает, что не так уж она на самом деле ненавидит Синатру.              Танцы не заканчиваются и после обязательной программы, но уже не под Председателя, любителей которого, кроме Уэйна Мансона, к счастью, не оказывается. Гарриет притаскивает из машины пару кассет: «Нет, Эдди, под твои микстейпы можно только приносить жертвы, разница только в их кровавости, а что мы можем найти у твоего муженька, я боюсь даже предположить». На импровизированный танцпол выходят Джефф и Джози. Стив затрудняется дать их отношениям определение. Они вроде бы не встречаются, но и на друзей не тянут: есть между ними какое-то напряжение, какого никогда не было между ним самим и Робин — как минимум после Старкорта. Может, они бывшие? Сам Стив танцевать не хочет, тем более что не опознаёт ни одной песни, кроме чего-то из Мадонны, и так и сидит на ручке кресла, хотя мог бы и сесть нормально — после их танца Эдди не возвращается на своё место, перебираясь к Нэнси и Джонатану.       — …Джонни, если ты не примешь предложение Тиш, я буду считать тебя самым большим дураком, которого только видела в своей жизни. А я их навидалась достаточно, уж поверь мне! — на последних словах Эдди оглядывается на Стива, и он отдаёт ей честь, стараясь сдержать кривую усмешку. Ему внезапно становится тоскливо, хотя поводов для грусти вроде бы нет. Стив плещет себе виски на два пальца прямо в бокал из-под вина и ловит сочувствующий взгляд Уэйна Мансона:       — Ты молодец, сынок. А Эдди, ну… это Эдди.       Стив вскидывает бровь, ожидая объяснений, делает глоток — в нос бьёт запах дыма и кожи, оказавшийся неожиданно крепким алкоголь обжигает внутренности, и дядя Уэйн, нахмурившись, кивает ему в сторону двери:       — Покурим, малыш?       Обращение не задевает, хотя должно бы. Стив оглядывается на остальных, с удивлением отмечает, что к танцующим присоединились Робин и Джонатан, а Эдди по-прежнему о чём-то говорит с Нэнси, и уходит вслед за мистером Мансоном на крыльцо.       — Пожалуй, надо вернуть дробовик на положенное место, — усмехается в усы дядя Уэйн, щёлкая зажигалкой и не предлагая сигарету Стиву. — И ты не убежал, и Эдди от тебя уже никуда не убежит.       Стиву ужасно хочется узнать, почему мужчина сделал подобный вывод именно сейчас, но он не может найти правильных слов, да ещё и виски, практически на голодный желудок, туманит мозги и путает мысли. Впрочем, молчать с дядей Эдди почти так же комфортно, как и с ней самой. Уютную тишину разбивает Байерс, тоже решивший покурить — что странно, на памяти Стива сигареты тот вроде бы не курил… — и после пары любезностей тот заводит с мистером Мансоном вялый разговор о машинах. Кажется, Джонатан присматривает себе пикап. Стив рассеянно думает, ездят ли вообще в Нью-Йорке на пикапах.       Когда они втроём возвращаются в гостиную, танцев уже нет. Вместо этого Джефф играет на акустической гитаре — по слову «dragons», выглядывающему из-под его руки, Стив опознаёт «старушку» Эдди — а Джози Моррис неожиданно сильным и низким голосом поёт что-то про день в году лисы и песнь колокола. Эдди, к удивлению Стива, подпевает — не полноценным вторым голосом, но и не так карикатурно, как иногда в душе или при уборке. Её «настоящий» голос оказывается и вполовину не таким мощным, как у Моррис, в пении она владеет им куда хуже, чем когда просто говорит, но тембр приятный, и Стив, без приглашения опускаясь на диван напротив, не может не думать о рождественских гимнах.       Песня заканчивается негромкими аплодисментами Робин, и Гарриет фыркает, что с её барабанами было бы ещё круче. А потом Эдди забирает гитару у Джеффа и начинает задумчиво перебирать струны.       — Мансон, слушай, — Стив пристально смотрит на парня, и тот поднимает руки: — прости, чувак, я пять лет знаю её как Мансон, я за пару часов не переучусь, — а почему ты так редко поёшь? Нет, дорогая Джозефина, я не пытаюсь лишить тебя места вокалистки, но… Эдди попала во все ноты, если немного поработать, то бэк получился бы вполне приличный…       Эдди отвечает не сразу, рука на струнах дёргается, выбивая резкий и тревожный звук. Стив задерживает дыхание, ожидая, что она скажет.       — Спасибо, дорогой Джеффри, но я предпочитаю держать рот закрытым и не мешать тем, кто действительно умеет петь.       Тон Эдди ровный, что несколько противоречит смыслу её слов, и Стив неожиданно понимает, что она повторяет некогда услышанные слова. Кто-то когда-то сказал ей, что ей лучше молчать, — и она перестала петь, по крайней мере всерьёз?       Не все вопросы нужно решать насилием, но сейчас Стиву очень хочется объяснить тому человеку, что он был не прав.       — Так, не двигайся! — повисшее неловкое молчание разбивается репликой Джонатана Байерса. — Или нет, можешь так развернуться, чтобы было видно и гитару, и рисунок? И продолжай играть, да…       — Что, Джонни, уже планируешь выиграть ещё какой-нибудь конкурс? — Эдди криво улыбается, но просьбу, к удивлению Стива, выполняет. Стив скользит взглядом по надписи на деке, переводит взгляд на правое предплечье Эдди и понимает, что привлекло внимание Байерса.       Удивительно, что сам он постоянно забывает про её татуировку.       — Кстати, Эдди, я давно хотела спросить, а почему именно дракон? — Нэнси вырастает за спиной Стива и мягко касается его плеча, почти сразу, однако, уйдя в одно из опустевших кресло. — Не самая рядовая татуировка для девушки, как по мне…       До Стива доносится негромкое фырканье Эмерсон. Ну да — не Нэнси Уилер рассуждать, какие татуировки кому подходят. Однако Эдди не отмалчивается и не отшучивается, а отвечает спокойно и довольно обстоятельно:       — Почти что случайность. Просто тату-мастер в Инди решил, что он пойдёт мне больше назгула.       — Наз… кого? — переспрашивает Стив и замолкает, почувствовав на себе взгляд дюжины осуждающих глаз.       — Разводись, Мансон, — шипит Гарриет и закатывает глаза. Надо же, уже не «Харрингтон». Джефф преувеличенно-серьёзно кивает, поддакивая.       — Вот чтобы ты не позорился так, дингус, братец Нэнси с приятелями и подарили тебе книжку, — фыркает Робин. — Неужели ты её за месяц даже не начал?..       Стив обиженно приосанивается:       — Мне, если ты помнишь, подарили ещё несколько книг. Их и читаю.       — Некоторые даже конспектирует, — Стив чувствует, как его предплечье стискивают холодные пальцы, а диван рядом чуть проседает. — Стиви, это такая тварь в балахоне, то на коне, то на летающем монстре…       — И ты хотела его набить? Он же… ну, злой? — неверяще переспрашивает Робин. Стив допивает остатки виски из своего бокала и некстати думает, как бы Эдди отнеслась к чтению вслух.              — Ну, не совсем его, — Эдди обводит указательным пальцем дракончика, вытатуированного на бледной коже, и рассеянно улыбается — Стив видит только тонкий профиль и лёгкий румянец на её щеке. — Я хотела набить свой любимый момент, знаешь, когда Эовин такая: «Обломись, я девушка» — и сует нахрен ему меч туда, где должно быть лицо. Довольно пошло любить эту сцену, понимаю, но у меня не самый хороший вкус…       Она криво улыбается и ёрзает на диване, оправляя подол платья. Стив безуспешно пытается поймать её взгляд, но, оказывается, если сидеть рядом, это практически невозможно сделать.       — …Ну а мастер сказал, что так много чёрного он бить не хочет, и предложил переделать эскиз. Так Эовин превратилась в дракона — смешно, правда? — Эдди дёргает плечами и слегка отодвигается, по-прежнему держа себя за предплечье.       — Отличная история, — улыбается Джози с теплотой, которую Стив от неё не ожидает. — Ты раньше не рассказывала…       — Оно как-то очень в тему получилось: я всегда хотела превращаться в дракона и дышать огнём, — Эдди возвращает Моррис улыбку, тоже тёплую, но чересчур печальную, если бы кто-то хотел знать мнение Стива, конечно. — А в целом… Сначала ты пишешь на гитаре «Эта машина убивает драконов», потом делаешь себе татуировку с драконом — и уже сам не понимаешь, кто ты есть и кто кого убивает… ***       — Они выбрали наименее металлическое, Стиви! Будто не я пестовала их музыкальный вкус все годы этой грёбаной старшей школы! — патетически восклицает Эдди, аккуратно сдувая едва заметную пылинку, и убирает пластинку Синатры в бумажный конверт. Гости разошлись примерно полчаса назад — сначала засобирался Уэйн Мансон, сказавший, что у него утренняя смена, а вслед за ним потянулись и остальные, хотя Гарриет и Робин, кажется, были настроены сидеть, пока не закончится вино. Но Джефф — Стив так и не удосужился узнать его фамилию — намекнул, что после свадьбы обычно следует брачная ночь, на которой им точно будут не рады, Робин неубедительно изобразила тошноту и прихватила едва начатую бутылку вина…       Стив только пожимает плечами, следя глазами за скользящими по бумаге пальцами. Кажется, всем всё показалось естественным — Эдди, да и себя, он в расчёт не берёт, но друзья и её дядя вроде бы хорошо провели время… и во всё поверили. Во всяком случае, Уэйн Мансон, главный зритель развернувшегося представления, прощаясь, снова назвал его «сынок».       — Только не говори, что тебя всё устроило, Стиви! Тебе же не пятьдесят, чтобы по собственной воле выбрать Синатру! — Эдди, подобрав юбку, с ногами забирается на диван и начинает перебирать оставшиеся пирожки, пытаясь по запаху определить начинку. Больше всего ей понравились с оливками и орегано — во всяком случае, она выпросила у Стива две эмпанады с такой начинкой, и ещё одну — у Нэнси.       — Да, кстати, а под что ты сам хотел бы танцевать? — поиски увенчались успехом, так что голос Эдди звучит нечётко. Она в два укуса съедает пирожок и сосредоточенно облизывает пальцы, что не даёт Стиву ни шанса сосредоточиться на ответе. — Наверняка продумал всё ещё лет в четырнадцать?       Стив отводит глаза, надеясь, что Эдди в неярком освещении не заметит, как он краснеет.       Он выбрал песню для своего свадебного танца сразу же, как только услышал её по радио в машине мамы, и, кажется, ему и вправду было четырнадцать. Тогда он не представлял рядом с собой никого конкретного, ну разве что Брук Шилдс из «Голубой лагуны», но каждый раз, вслушиваясь в текст, мечтал, что у него будет так же.       Хотя если мечта сбывается не так, как планировалось, это ещё не значит, что она сбылась неправильно? В памяти всплывает их разговор втроём у бассейна. Стив не уверен, что всё, что он помнит о том дне, было на самом деле, особенно нереальным кажется их с Эдди диалог в его спальне, но часть про мечту он вроде бы запомнил верно.       Стив подходит к фонотеке и перебирает кассеты. Где-то тут были его собственные микстейпы — он не был так далёк от музыки, как казалось его более «музыкальным» друзьям, и иногда делал свои собственные сборники, а с пасхальных каникул всегда возил с собой кассету с парой песен, которые в теории могли бы спасти его от проклятья Векны. Неподписанная кассета — только буквы «E.L.» на вкладыше — находится почти сразу, Стив вставляет её в магнитофон и поворачивается к Эдди:       — Окажешь мне честь? А потом можно под выбранную тобой… — Стив не уверен, но рискует предположить, что её замешательство связано с тем, что он предлагает «игру в одни ворота». — Ты, кстати, так и не сказала, что это…       Эдди распахивает глаза и встряхивает волосами, наверняка пытаясь за ними спрятаться — только вот причёска, уложенная, как Стив помнит, Карен Уилер, держится, если не считать длинной выбившейся ещё в мэрии пряди. На её скулах разгораются красные пятна, заметные даже в приглушённом электрическом свете.       — Если не хочешь, я не настаиваю, — Стив даёт заднюю, стараясь усмирить разгорающееся любопытство, хотя он чувствует, что должен знать об Эдди как можно больше: в его блокноте достаточно пустых страниц, и конспектов «страшных книг» на всё не хватит.       И Стив не хочет посвящать их «легенды» исключительно околомедицинской информации. Гораздо ценнее для него отдельные факты, которые он выхватывает то там то здесь: её любимый цвет, фильм, группа, еда — хотя этот пункт надо будет откорректировать после… после всего, вряд ли любовь к арахисовому маслу с анчоусами сохранится.       Надо бы не забыть записать в блокнот про ту сцену из «Властелина колец» — с чем-то-там-гулом и девушкой, которая не девушка…       Шуршание пустой плёнки сменяется первыми аккордами Endless love, которая уже пять лет играет как минимум на каждой второй американской свадьбе, но в глазах Стива не становится от этого хуже. Эдди насмешливо прищуривается:       — Да, Харрингтон, смотрю, ты подготовился, — но всё-таки встаёт с дивана и делает шаг в его сторону.       — Всё для вас, миссис Харрингтон, — Стив с трудом удерживается, чтобы не показать язык. Эдди закатывает глаза и качает головой. Возможно, у него понемногу получится отучить её называть его по фамилии.       Пожалуй, это единственное, что он бы в ней поменял.       Потому что и без того он поменял в ней достаточно… и продолжает менять. Фасон платья скрывает наметившийся животик, со стороны незаметно практически ничего, даже если вглядываться, но Стив знает, что прячет мягко ниспадающая ткань, и не может не думать, какой Эдди станет через месяц… осенью… и к Рождеству, как она будет держать на руках их ребёнка, кормить его грудью, если захочет…       От некоторых из этих мыслей — да что там, почти от всех — ему очень страшно, хотя больше горячо.       Но Стиву вообще в последнее время страшно и горячо чуть ли не постоянно. Страшно всё испортить, сломать и растоптать — сейчас, когда всё вроде бы идёт как надо или почти как надо. Горячо — потому что с каждым днём воздух в том помещении, где они вдвоём, становится всё гуще и тяжелее, спать в одной постели, даже объявленной безопасным пространством, и не касаться друг друга оказывается практически невыносимым, а почти каждое прикосновение вызывает у него весьма недвусмысленную физиологическую реакцию. И если утренний стояк можно объяснить обычной мужской физиологией, то… не утренний, в совершенно рядовых условиях: когда они смотрят очередной фильм и Эдди заинтересованно прикусывает кончик языка, когда она готовит что-то и облизывает ложку, когда он мельком видит, как из-под пояса его спортивных штанов, которые она носит дома, мелькает резинка его же трусов — так просто не объясняется.       Стив жмурится, пытаясь прогнать из головы мелькающие перед глазами картинки. Он не знает, что с ним происходит — больше всего это похоже на качели или русские горки, на смешанный с ужасом восторг перед спуском из высшей точки, напоминающим падение, за которым обязательно последует ещё один взлёт. Открыв глаза, он видит, что Эдди стоит совсем близко и смотрит на него непонятным взглядом — в нём есть и мягкая насмешка, и вопрос, и что-то ещё, что, как он в последнее время начал замечать, практически всегда плещется в глубине её глаз. Стив виновато улыбается и предлагает ей руку.       — Это буквально самое банальное, что можно придумать, — выносит она вердикт, когда узнаёт песню, но они продолжают медленно кружиться в пустой гостиной. — Но ты всегда можешь парировать, что это уже стало живой классикой. Как… э-э-э…       — Синатра? — невинно подсказывает Стив, и эта реплика почему-то кажется обоим невероятно смешной. Они взрываются хохотом и смеются, уже не в силах не то что поддерживать какой-то ритм, но даже просто топтаться на одном месте, захлёбываясь воздухом и отфыркиваясь, так, что у Стива сразу начинают болеть скулы, а Эдди почти повисает на нём, тяжело дыша. Кажется, он не смеялся так с марта… или даже раньше.       — Ладно, это и вправду немного банально, — выдыхает Стив, немного успокоившись. — Но ты и так всегда говоришь, что я дурак.       — И, заметь, тогда я ещё не знала, что ссылаюсь на твою любимую песню, — Стив вспыхивает, когда понимает, что из динамика доносится «I'll be a fool for you». Второе за вечер совпадение заставляет чувствовать странную неловкость.       — …My love, my love, my endless love, — подпевает Эдди едва слышно, снова своим «настоящим» голосом, но на последнем слове зевает так, что заглушает голоса певцов. — Извини, я просто плохо спала ночью, да и день сегодня был… непростой… Я пойду?       Стив понимающе кивает. Эдди, подобрав платье, уходит наверх, сам он убирает остатки пирожков и малиновый бакл, который они, переглянувшись с улыбкой — насмешливой у Эдди, извиняющейся у него самого — разрезали по всем правилам, держась вдвоём за один нож. Всё остальное прекрасно подождёт до утра — но Стив всё-таки собирает пустые бутылки в огромный пакет и загружает посуду в посудомойку.       Когда он поднимается наверх, Эдди задумчиво сидит на краю кровати, уже без макияжа, и, судя по следу от зубной пасты на щеке, зубы она тоже успела почистить. Она медленно, по одной, достаёт из волос что-то тонкое и складывает на прикроватной тумбочке.       — Помочь? — предлагает Стив, не рассчитывая на согласие, но Эдди неожиданно кивает, почти не открывая глаз, и даже наклоняет голову, чтобы ему было удобнее. Такая покладистость, скорее всего, объясняется тем, что она почти спит. Стив садится рядом и бережно распускает тяжёлый узел тёмных волос, постаравшись не забыть в них ни одной шпильки. В фильмах ими открывают замки и убивают — спать с такими штуками на голове явно небезопасно, вот и Эдди наверняка согласилась на его помощь из схожих соображений…       Доставая очередную шпильку, Стив понимает, что это вроде бы последняя, а значит, пришло время заканчивать на законных основаниях касаться волос Эдди, пропускать их сквозь пальцы и смотреть, как пружинят завитки.       Хотя если Эдди приняла помощь с причёской, значит, скорее всего, не будет возражать, если он поможет ей снять платье… без всяких неприличных намёков, они оба слишком устали. Стив, тяжело вздохнув, треплет Эдди по плечу — она в ответ, будто соглашаясь с его мыслями, бормочет что-то невразумительное — и усаживает поудобнее, чтобы расстегнуть застёжку-"молнию».       Эдди просыпается сразу же, стоит ему отодвинуть волосы с её затылка, дёргается, резко отстраняясь:       — Не трогай!       — Ты спала, вот я и…       — Теперь не сплю, — отрывисто бросает Эдди, напряжённо следя глазами за Стивом. — Выйди, пожалуйста.       Стив пожимает плечами, загнав поглубже лёгкую обиду, и уходит в душ, из полудетской вредности не взяв ничего, кроме полотенца. Впрочем, смущать оказывается некого: вернувшись, он обнаруживает, что Эдди, стянув с себя платье и даже относительно аккуратно повесив его на стуле, заснула, едва успев переодеться в футболку и клетчатые штаны, которые держит под подушкой. Розовые леггинсы — интересно, чьи они, Стив готов спорить на что угодно, что в гардеробе самой Эдди таких вещей отродясь не водилось, — лежат на полу вместе с чем-то кружевным и нежно-голубым. Стив поднимает вещи, чтобы бросить их в корзину для белья, расправляет голубую ткань, ещё теплую, и удушливо, как первогодка, который ошибся дверью в раздевалке, краснеет.       Выйдя из душа во второй раз, на этот раз не в полотенце, а в трусах и футболке, Стив обнаруживает, что Эдди слегка передвинулась и теперь лежит практически на его половине кровати. Поколебавшись несколько мгновений, он ложится рядом и обвивает её руками, прижимает к себе, готовый при необходимости не спать всю ночь, лишь бы чувствовать на груди тёплое едва слышное дыхание, лишь бы её волосы легко касались его шеи, лишь бы ему не надо было тянуться, чтобы легко дотронуться губами до её лба, надеясь, что она не проснётся.       Стив настраивается на бессонную ночь, но близость, одновременно интимная и неожиданно оказавшаяся выше и глубже всякой интимности, дает чувство умиротворения и защищённости, так что он и сам не замечает, как засыпает. Ему снятся алмазно переливающиеся на солнце капли дождя, сочная зелёная трава и Эдди, в футболке сборной по плаванию и почему-то в его детской панамке в виде цветочка, бегающая за бабочками, а потом звонко смеющаяся: «Харрингтон, смотри какая роскошная радуга! И больше не в темноте!» Стив поднимает глаза и действительно видит радугу — огромную, в полнеба, и такую яркую, как бывает только во снах.       Дождь снится не просто так — открывая глаза в сизом полумраке спальни, Стив слышит едва слышный перестук по крыше. Он снова прикрывает глаза, пытаясь вернуться в сон, когда понимает, что правая рука сильно затекла — как будто бы на ней всю ночь кто-то спал. Стив чуть двигает головой по подушке и чувствует запах кувшинок, который не забивает даже незнакомый сладкий аромат — наверное, средства для укладки волос.       Это не может не быть сном — но Эдди и вправду не отодвинулась на свою половину кровати, чем занималась всю прошедшую неделю, — будь у неё меч, она бы точно клала его между ними. Она по-прежнему прижимается к нему так, что не вставить и монетку, только повернулась спиной, и Стив ощущает под левой рукой не только изношенную до мягкости ткань, но и тёплую кожу, а если скользнуть ниже, то можно нащупать и тонкую кружевную резинку.       Стив борется с желанием прижать Эдди к себе крепко-крепко и никогда не выпускать — из кровати и из объятий — и увидеть её реакцию на такое пробуждение. Ему хочется верить, что она будет хоть немного схожа с его собственной.       Наверное, он думает слишком громко, потому что несколько минут спустя Эдди начинает беспокойно шевелиться и в конце концов поворачивается к нему, так и не пытаясь выпутаться из кольца его рук.       — Доброе утро? — говорит она сквозь зевок и сонно улыбается.       — Доброе, — отвечает Стив, и чуть ли не впервые в жизни для него это звучит не просто как вежливая фраза. Лицо Эдди так близко от него, что он даже в полутьме, кажется, видит каждую ресничку.       — Стиви, ты снова пялишься, — Эдди опускает глаза, но не отворачивается и не делает попытки отодвинуться.       — Нет, — выдыхает Стив, наконец-то нашедший подходящее слово. — Я любуюсь.       Эдди смотрит на него с мягкой укоризной, будто не верит, но делает вид, что поверила. Стив смотрит в ответ — на тонко вырезанные ноздри и яркие губы, на едва заметные веснушки — в полумраке их не видно, но он знает, что они есть, — и прилипшую к чёлке пушинку. Молчать вдвоём снова уютно.       — Что ж, — Эдди разбивает тишину первой и слегка отстраняется, негромко ойкнув: наверное, она тоже отлежала себе что-то, — кажется, мы пережили вчерашний день без особых потерь.       — Даже с прибылью, — усмехается Стив. В холодильнике точно лежит дюжина несъеденных аргентинских пирожков и половина испечённого мамой Робин торта, а на кухонной столешнице сложены подарки — несколько сертификатов в разные, преимущественно детские магазины, конверт с деньгами от парней из группы Эдди и листовка с вакансией помощника библиотекаря от Джози Моррис.       — Из требований — знать алфавит и закончить школу. Наконец-то ты подходишь по обоим пунктам, — фыркнула Моррис, отдавая Эдди плотный картонный прямоугольник. Стив тогда подумал, что Робин наверняка рассказывала бы ему о вакансиях похожим образом — если бы они когда-то работали по отдельности.       — Ну, тогда оно точно того стоило, — Эдди морщит нос, улыбаясь, и Стив не понимает, шутит она или говорит серьёзно.       Следующий вопрос слетает с его губ будто бы сам собой:       — Ты не жалеешь… об этом?       «Обо всём» — повисает в воздухе, влажном от первого летнего дождя. Это слишком опасная тема, и Стив бы предпочёл избегать её так долго, как только можно, или хотя бы убедить себя в том, что Эдди чувствует примерно то же самое, что и он: восторг пополам с ужасом, те самые пресловутые качели.       Эдди молчит так долго, что Стив начинает думать, что она снова заснула… Во всяком случае, этот вариант предпочтительнее того, что она просто подбирает слова, чтобы сказать ему, что жалеет.       — Нет, — тёмные глаза смотрят прямо, практически не мигая, и в их глубине он, кажется, видит что-то, что раньше не замечал — или Эдди просто лучше это скрывала?       Стив с облегчением выдыхает: оказывается, ожидая ответ, он задержал дыхание.