mistakes

Феликс закусывает щеку, боясь поднять взгляд на парня перед собой. Почему это он должен страдать, если его родителям приспичило переехать, если местного хулигана надо чем-то занять, лишь бы тот не вылетел из школы, если хангыль по сравнению с английским алфавитом выглядит как магические руны – и Феликс не виноват ни в чем, но отдувается больше всех. Вообще-то за четыре месяца до начала учебного года он попривык к жизни в Пусане и, влившись в среду, сумел разобраться и теперь неплохо понимал и изъяснялся на корейском, но письмо было его самым страшным кошмаром. Он не успевал за чужой речью, психовал и писал все слова в конспектах знакомой ему латиницей так, как они слышались, абсолютно забивая на недовольные взгляды учителей из-за его плеча. Это было невозможно – читать по слогам, вспоминая по десять лет произношение нужного символа это одно дело, но пытаться успеть записать урок, опять же вспоминая нужный символ по десять лет – нет уж, увольте. Его и уволили. В смысле, заявили, что он не может посещать уроки, пока не начнет вести записи нормально, и назначили вместо этого часы отработок, на которых он должен был почти буквально выводить строчки. Это было не так уж плохо – Кристофер Бан, их староста, вызвался помочь, аргументируя тем, что сам билингв, и им будет проще во всем разобраться, и их занятия были просто замечательными, и Феликс был неимоверно рад, что завел такого друга, как Чан. Но они проводили слишком много времени за болтовней, Феликс толком ничему не научился, а потом Чан укатил в Австралию на несколько месяцев, заставив и младшего и его учителей завыть в почти буквальном смысле. Кто-то гениальный в учительской придумал, как решить две самые большие среди старших классов проблемы одновременно. Они повесили Феликса на Ян Чонина – парня, которому до вылета из школы оставалось полшага, но которого очень надо было от этих полшага удерживать всеми силами, пока он делал все, что мог, чтобы их преодолеть. Парня, который, честно говоря, пугал Феликса, даже когда старший просто видел его в окне, не то, что встречал в коридоре. Нет, Феликс не робкого десятка вообще-то, но все его клетки мозга в унисон – что было редкостью – кричали ему, что от таких вот парней надо держаться подальше, хотя бы ради своего спокойного сна. Не подружитесь – придется враждовать до конца года со всем вытекающим. Подружитесь – придется постоянно волноваться, не подрался ли, и пытаться скрыть от учителей курение за школой, прогулы и прочее. В целом, сплошная головомойка, а Феликс старается свои поврежденные окислителем волосы беречь и не пересушивать еще больше частым мытьем. Но вообще-то, никому нет дела ни до его волос, ни до величайшей логической цепочки в истории его маленькой восемнадцатилетней жизни, так что сейчас он стоит перед этим самым парнем, от которого надо бы держаться подальше, закусив щеку и боясь возразить директору. Зато Чонин возражать не боится, пререкаясь так, словно перед ним не человек старше в три раза, а, как минимум, младший брат. Феликс, честно говоря, не пытается даже вникнуть в его доводы, легко включив в голове языковой барьер и спокойно ожидая вердикта. Но вот директор произносит что-то, из-за чего Ян пораженно замирает, прежде чем сухо кивнуть, опустив глаза в пол. - Господи, ну ты и бедовый, - бормочет брюнет, вдруг хватая его за запястье, спрятанное в широченном рукаве худи, и ведя куда подальше от учительской. :::   - Господи, ну ты и бедовый, - повторяет Чонин в миллионный раз, спустя почти два месяца их знакомства, когда Феликс снова записывает часть домашки латиницей, аргументируя скоростью и удобством. – Я даже не буду спрашивать, где здесь логика. - Я уста-ал, - старший откидывается на стуле, вытягивая руки над головой и капризно бормочет. – Почему они все еще заставляют нас тусоваться вместе, от этого нет никакого толку. - Нас уже сто лет никто не заставляет, я понятия не имею, почему ты со мной тусуешься и продолжаешь делать вид, что не знаешь хангыль. - Я, кстати, вот тоже не знаю, почему ты продолжаешь приходить в этот класс после занятий и ждать меня. Чонин тяжело вздыхает, прокатывая в его сторону свою тетрадку и утыкаясь в телефон. Один – один, хмыкает про себя Феликс. - Просто спиши уже мое и пошли за мороженым. - Ты сделал домашку? – Феликс откидывается на стуле на задние ножки, балансируя, пока вчитывается в текст. – Я плохо на тебя влияю. - Я сейчас уйду без тебя, ок? - Ок, закажешь заранее, и нам быстрее принесут, - он улыбается сладко-язвительно, склонив голову и глядя в темные глаза. Ян зыркает злобно, укладывая голову на сложенных руках. - Пиши уже. Феликс ни за что не признается, вообще-то, но ему правда классно с Чонином, и он правда уже давно пишет конспекты, как полагается. Может быть, ему немного слишком нравится, как Ян недовольно сдувает с лица челку, щурясь, пытаясь разобрать каракули Феликса. Как он ворчит что-то себе под нос, исправляя символ, как кормит Ликса мороженым каждый раз, когда тот перестает тупить слишком сильно, или просто когда у него хорошее настроение. Ему нравится его привычка всегда таскать за собой за руку, поправлять ликсов шарф или капюшон, когда погода бушует, ругаться с бариста, когда молоко в латте старшего не растительное. Ян Чонин, вообще-то вовсе не страшный хулиган, как бы он ни пытался таким себя выставить. Да, он бросает тяжелые взгляды из-под капюшона, огрызается и ворчит двадцать шесть часов в сутки, ходит слишком быстро и двигается почти дергано и слишком часто раздраженно вздыхает, закатывая глаза. Но Феликс вспоминает свою логическую цепочку, выстроенную в начале года, и думает, что победил, раз уж они подружились. Пусть он закатывает глаза, пока Ликс цепляет ему на сбитые костяшки пластырь, а не за его спиной, бросая вслед что-то злобное, как будто они страшные антагонисты в дораме. У Чонина нет вот таких врагов, вообще-то, и он никогда никого не цепляет просто так (только из повышенного чувства справедливости, когда кто-то кого-то обижает, и надо помочь, самому вдруг не показавшись хорошим), но Феликсу нравится вот так по-дурацки фантазировать. Еще ему, кстати, нравится, когда вот такого рода дорамы заканчиваются тем, что эти самые враги взахлеб целуются, признавая свою неправоту и прочее прочее. Но это уже детали. Они-то с Чонином подружились, так что до такого финала не дойдет. ::: - Господи, Феликс, сколько можно, - Ян вздыхает так резко, что Феликс даже шугается. - Я же знаю, что ты знаешь, как это все пишется. Феликс молча заглядывает в свою тетрадь и теряется. Он не собирался, правда не собирался ошибаться вот так, ну честно. Они уже полтора года дружили, и Феликс давно перестал переходить на латиницу, хотя все еще периодически путался в символах. Они так и оставили вот эту привычку делать домашку вместе, и Чонин всегда перепроверял его записи уже на чистом автомате. И да, иногда Феликс делал дурацкие ошибки просто так, потому что ему вдруг хотелось. Но в этот раз он правда случайно поспешил, он совсем не собирался признаваться в любви так вот сумбурно и не продуманно, спутав символы. Это вообще дорама на фоне виновата – он записал реплику главной героини вместо слова «человек» в каком-то из объяснений обществоведческих терминов. Да. Вот. Если бы Феликс собирался признаться в любви, он бы не стал делать этого так глупо. Но он никогда не говорил, что гениален – за исключением случая с величайшей в мире логической цепочкой, да. И, возможно, это сама судьба дала ему пинок, а он был парнем ведомым, когда знал, что ведут в правильном направлении. - Ага, я точно знаю, как это все пишется, - он подмигивает, поднимая уголки губ. – Может, я специально. Чонин хмыкает, смеряя его взглядом, и утыкается в записи снова, что-то пробормотав. Феликс жалеет минут пять, но потом младший улыбается, протягивая ему тетрадку, они идут есть мороженое и он понимает, что вообще-то ничего не поменялось, так что можно спокойно выдохнуть. Уже на уроке, засыпая над тетрадью под монотонное гудение обществоведа, Ли внезапно цепляется взглядом за последнюю запись в своем конспекте: «Я тебя люблю – вот так это пишется. Я тебя, кстати, тоже». ::: - Ты невозможный, - ворчит Чонин еще месяц спустя, утаскивая Феликса с его стула к себе на бедра. – Ты же знаешь, что тебе не обязательно каждый раз путать эти слова, чтобы я обратил на тебя внимание? - Ну, мы не целовались почти сутки, я подумал, это сработает, - Феликс невинно улыбается, прежде чем легко укусить Чонина за нос, смеясь. – Я, кстати, тебя люблю. - Я тебя тоже, Ликси.