Когда-то твой

"Мир прогнивший скучен, а я к тебе тянусь во тьме. Что ты, мой любимый, грустен? Ты ведь со мною встретился во мгле" .

Дазай многое пережил после ухода из мафии. Все надежды на "нормальную, человеческую жизнь" с треском разлетелись на тысячи, миллионы маленьких осколков и впились в его худое, изнемождённое тело. Нет, конечно, в агентстве стало лучше Он хотя бы иногда отвлекается от своих проблем, редко, но иногда искренне смеялся, у некоторых даже вызывал трепет и симпатию. Но это не был он, это был глупый человек, за которым он наблюдал со стороны, которого любили. Любили этого весёлого паренька с глупыми шутками, но не его. Больше всего настоящего себя он показывал в мафии, показывал не тем людям и не в то время. Осаму показывал лучшее худшим людям, но обжёгся и был вынужден прекратить раскрываться даже таким способом. Хотелось кричать, ведь с каждым днём становилось только хуже, а тремор рук стал уже слишком заметным. Это могло вызвать подозрение. Сейчас он тенью устало брёл по шумным улицам. Никто его казалось не замечал. Он мог хоть здесь закричать как сумасшедший, и всем было бы всё равно, но стоило бы это сделать кому-то другому, поднялся бы балаган. Каждый поворот ощущался с такой невыносимой тяжестью, что Дазай был готов упасть, в надежде, что его переедет машина или хотя бы затопчат прохожие. Увы, ему даже здесь не повезло. Упасть не получилось, хоть в голове и роились мухи. Чей-то голос издалека окликнул его, и звучало это далеко не дружелюбно. - Осаму,- рыжий парень уверенными шагами приблизился к трясущимися детективу. У обоих моментально земля ушла из под ног, все законы физики и анатомии перестали действовать для двух тел, пожертвовавших всем ради друг друга, а потом променяв соперничество, дружбу и любовь на безделушку, и то заброшенную в долгий ящик. По крайней мере так думал Чуя. Дазай в свою очередь и думать не хотел. Слишком страшно, запретно такому ничтожеству как он задумываться над этим. Он принял решение забыть всё и всех из "того времени" и не важно, насколько эти люди были дороги. —Осаму, подожди! Ты совсем осмелел? И так меня избегаешь— Накахара заявлял о себе грубо и высокомерно, но сдерживать страх, что его опять бросят, не заметят и выкинут из жизни как старый дырявый диван было невозможно. Оба они одновременно остановились. Осаму медленно повернулся. -Тебе ведь плевать? Если нет, то очень сожалею, но помочь никак не могу. Ещё как может. Достаточно было просто быть рядом, просто сказать, что хоть они и не общаются, но всё что было раньше не пустым звуком, не развлечение больного человека, ищущего истину человеческого существования в отсутствии этого самого существования. —Ты ведь любил меня? Если нет, то я убью тебя! — в голосе Чуи читались раздражение и надежда. Он подошёл ближе и стал вглядываться в такие знакомые, но далёкие черты лица. Рёбра трескались от переизбытка чувств, которым некуда было деться. —Любил. Раньше. — Осаму любил, другой бы сказал: "больше жизни", в его же случае "больше смерти". Выбирая между суицидом и Накахарой, выбор бы пал на рыжего, но существовать стало колючей привычкой, терновым венком, цепями на запястьях, приковавших его к тёмному прошлому. Голосовые связки перестали ему подчиняться и колеблющийся эмоциональный диапазон позволил ему выдавить из себя только одно слово,– И сейчас. Этого было достаточно. Чуя подошёл и бережно обнял любимого, еле ощутимо, боясь, что тот раствориться. — Не бросай меня,— это было больше похоже на требование, чем на просьбу. И Дазай больше не бросит, как бы тяжело им обоим не было, вдвоём они справятся, а если нет, то умирать одному гораздо страшнее.