Гром под кожей

– Полнолуние, – хмуро сказал Юнги. – И что? – крепко затянувшись в последний раз, Чонгук выкинул окурок. Его пальцы дрожали. – Луна низко. Бабушка говорила, что это плохо, – Юнги ниже натянул рукава бомбера. Начало осени и ночи стояли холодные. Он единственный, кто не хотел здесь находиться, кто не испытывал от кровавых потасовок возбуждения. – Не хочу, чтобы она была последним, что я увижу. – Пессимист, – сплюнул Хосок. – Где они? Опаздывают барышни. – Это мы рано. На место приехали заранее. Обошли периметр, просчитали пути к отступлению. Хосок бубнил о сыкливости друзей, предлагал маякнуть родным, чтобы знали где искать тела. Чонгук ещё раз осмотрелся. Местность глухая, заросшая высокими кустарниками и старыми, покорёженными деревьями. Закрытая трасса с пробоинами и паутиной трещин на облезлом асфальте. Падать будет больно. Чонгук надеялся выбраться живым и по возможности невредимым. Рано ещё умирать. Не здесь. Не сейчас. Они появились внезапно, из-за бетонных тетрапод, наваленных хаотичной кучей. Пять взрослых парней на троих школьников. – Блять, так не договаривались, – шепнул за спиной Юнги. – Говорил же, нужно брать парней. В задницу честность, нас тут размажут. – Не ссы, зайка, – забавлялся Хосок. – Возьму на себя двоих, остальные девочки ваши, – он в предвкушении оскалился. На Чонгука накинулся один, остальные свалились в кучу, и он не успел увидеть друзей. Он увернулся от удара в челюсть, но отвлёкшись, пропустил кулак в бок. Парень, что выше его на голову, знал куда бить, и даже опыт уличных драк не помогал Чонгуку. Он с трудом сдерживал ярую атаку и в большей степени защищался. Чонгук успел разбить сопернику нос, почувствовал, как под кулаком хрустнуло ребро и в следующий момент упал лицом в асфальтную крошку. Время потекло непрерывным потоком боли и агонии. – Высади, – попросил Чонгук. Юнги затормозил на перекрёстке, и Чонгук вывалился на пустую дорогу. – Куда ты? – Есть одно место. Юнги кивнул, подождал, когда Чонгук захлопнет дверь, и уехал. Ему ещё предстояло затащить в квартиру едва живого, стоящего на ногах только благодаря упрямству, Хосока. Чонгук, умолчав о своём состоянии, не хотел добавлять проблем. После драки, упираясь рукой об асфальт, он стоял на коленях. Сплёвывал мутную розовую слюну и размазывал сочащуюся из брови кровь по лицу. Адреналин всё ещё притуплял чувства, но пульсирующая боль понемногу начинала ввинчиваться иглами. Юнги, оказавшийся менее потрёпанным, пригнал машину, и Чонгук с трудом сел в салон. Ударившись спиной о железный забор, Чонгук прижался к нему затылком, и на пару секунд головная боль утихла. Он хотел остаться в этом мгновении. Сползти на землю и закрыть глаза до утра. Футболка с правого бока мокрая, на серой ткани кровавое пятно. Чонгук снял толстовку и зажал рану. Дорога – расплывчатое, блеклое пятно. Через пару неуверенных шагов Чонгук споткнулся и, потеряв опору, упал в густые кусты. На короткое время он отключился. Остаток дороги Чонгук цеплялся за уходящие силы и едва перебирал ногами. Он свернул на газон, обошёл клумбы и прижался спиной к колонне. Перевёл дыхание, достал из кармана телефон и, промахиваясь мимо кнопок, отослал короткое «Откр дврь». Усмехнулся, вспомнив, как отправлял Чимину точно такое же сообщение будучи мертвецки пьяным. Когда дверь распахнулась, Чонгук прищурился от яркого света и криво улыбнулся. – Пустишь? – усмехнулся он, сделал шаг вперёд и не разбил лицо о дверной косяк только благодаря Чимину. Чонгук переступил порог дома, как переступил через собственную маску самовлюблённого, гордого мальчика, разметавшуюся шелухой под ногами. – Почему не пошёл домой? – Мать убьёт, если я заляпаю ковёр кровью. Чонгук сидел на полу, прислонившись виском к бортику ванны. Он пытался снять футболку, пока кровь не присохла к ране, но задел её и сцепив зубы, застонал. Перед глазами стояла мутная пелена. – Не смей отключаться. Чимин разрезал футболку и стянул с плеч, аккуратно отнимая пропитанную кровью ткань от раны, и поджал губы. – Всё настолько плохо? Я умираю? – Не смешно. Чимин смочил полотенце в воде и начал оттирать подсыхающую кровь на груди и плечах Чонгука. Руки его дрожали, совсем как у Чонгука недавно. Он растерялся, когда увидел, что Чимин тихо и беззвучно плакал. Обрабатывал его побитое лицо, и слёзы по щекам текли. Чонгук смотрел беспомощно, хотел вытереть, но руки в чужой крови, и он боялся Чимина запачкать. Чимин ни о чём не спрашивал и не упрекал. А Чонгук понимал, что лучше бы он приложил его пару раз рожей о бортик ванны, чем вот это всё. Обезболивающее, которое Чимин дал в самом начале, понемногу действовало и боль в теле притуплялась. Чимин помог Чонгуку дойти до дивана, а сам ушёл на кухню. Спустя пару минут сел рядом, поставил на подлокотник мятный чай и коснулся плеча Чонгука. – Тебе нужно поспать. Чонгук мотнул головой, опустился на пол и обнял колени Чимина. Чонгуку снова шесть лет. Он сидел у матери в ногах, а она гладила его по голове, баюкала. Разбитые коленки и расцарапанные ладони все ещё болели. Чонгук жмурился, сопел и боялся расплакаться. Мама говорила, что мальчики не плачут. Мама перестанет им гордиться. Чимин зачесал его мокрые волосы назад и аккуратно провёл ногтями по голове. Он с трудом отмыл волосы от крови и грязи. Чонгук закрывал глаза и пару раз ослабленно опускал голову на край ванны. Чонгук теснее прижался и руками обхватил бёдра Чимина. Здесь его спасение и погибель. Чимин пил чай, от которого Чонгук отказался, и продолжал гладить его по волосам. А Чонгук, подняв голову, упёрся подбородком в его колени, взглядом блуждая по лицу. Не цеплялся за детали, смотрел так, словно оглаживал, ласкал руками, явственно ощущая тепло на ладонях. – Ты всегда так странно смотришь на меня, – тихо сказал Чимин. – Ощущение, что до самого нутра достаёшь и копаешься там, копаешься. Он поморщился, отставил пустую чашку и опустил взгляд на Чонгука. – Я пытаюсь понять тебя, – тихо шепнул Чонгук. – Во мне нет ничего такого… «Хватит меня мучить» – повисло затаённой болью, усталостью и недосказанностью. Чонгук внутренне дрогнул. Отчаяния Чимина хватало на обоих. – Ты ошибаешься. То, что я здесь, говорит о многом. – Сегодня – да. А завтра? – Ты хочешь, чтобы мне каждый день морду били? Если тебе так хочется насилия, то можешь меня отшлёпать и… – Чонгук, – застонал Чимин и рассмеявшись, закрыл лицо руками. – Ты невозможный. Чонгук засмеялся вместе с ним, но тут же задохнулся от боли. – Месяц, – отозвался он, и улыбка слетела с губ Чимина. – Ровно столько я не хочу никого, кроме тебя. Это ненормально, Чимин. – Ты говорил… – Я знаю. Чонгук невозможный мудак. Месяц назад ушёл с вечеринки, бросив возбуждённую безликую девушку на двуспальной кровати. Надрал флоксы на чьей-то клумбе и ввалился в комнату Чимина, едва не проломив стол. Вручил помятые цветы и потребовал, чтобы Чимин валил из его головы, а то душит, воздух перекрывает. А на утро, обернувшись в дверях спальни, хлёстко ударил безразличием: – Это ничего не меняет. Это ничего не меняло, когда каждую пятницу Чонгук оказывался в комнате Чимина. Пьяным, выплёвывал чувства ему под ноги, рычал, чтобы убирался вон и, успокоившись, прижимал к себе, заснув в его кровати. Это ничего не меняло, когда в школе он показательно флиртовал с девушками. Смотри, Пак, нахер ты мне сдался. Но не целовал их, как раньше, по привычке не затаскивал в пустой кабинет, не сжимал бёдра под юбкой. Это ничего не меняло, когда он сидел трезвый на пороге дома Чимина, курил впервые за долгое время и молчал. Чимин сидел рядом, кутался в растянутый домашний свитер и смотрел как солнце скрывалось за горизонтом. – Ты мне нравишься, и я не знаю, что с этим делать, – сказал Чонгук. – Но это по-прежнему ничего не меняет. Чонгук вздрогнул, скинул зыбкую дрёму и со вздохом коснулся губами оголённых коленей. Чимин в пижамных шортах и футболке. Тёплый и домашний. А Чонгук вроде бы всё решил, когда там, на пустыре, думал, что не выживет, и хотел ещё раз увидеть глаза Чимина. – Я устал. Поспи со мной. В спальне, расслабившись на мягкой кровати, Чонгук почувствовал, что ещё немного и отключится. Он обнял Чимина, поцеловал в лоб и, пробормотав «спасибо», уснул. *** Чимин пульсировал под кожей Чонгука. Расходился слепящими вспышками, сметал выдержку пенной волной, оставляя после себя выжженный пустырь и мёртвые принципы. Хосок хмыкал понимающе: «В первый раз что ли тебе в голову дало?», «Иди потрахайся и всё забудешь», и Чонгук шёл. Один. Поднимался на второй этаж дома Юнги, где музыка не так взрывала перепонки, и заваливался на кровать. «Сон, малыш, лучшее лекарство» – мама оказалась права лишь единожды. Потому что мальчики плачут, когда больше ничего не остаётся. Когда глухая безнадёжность и попытки что-то исправить сгорают в самом начале. Когда некому держать за руку и мальчик-который-никогда-не-плачет летит вниз, на пики острых камней. Тело его уносит море отчаяния, чтобы утром не обнаружили. Гордый мальчик сломался, и маска, которая спасала его, втоптана в порог дома Чимина. Не соскрести, не склеить. На новую не хватало сил, и Чонгук ходил мёртвой изнанкой наружу. Но его уродство кроме Чимина никто не замечал. Чимин не говорил: «Пойдём со мной» или «Я буду ждать». Не говорил: «Ты мне нравишься», «Я люблю тебя». Он взглядом прошивал насквозь. Отравлял, путал и воскрешал. Когда Чимин открыл дверь, Чонгук, больше не раздираемый противоречиями, примирившись с чувствами, оказался там, где и должен быть. – Ты мне нравишься, – сказал Чонгук. – И это меняет всё.