Beautiful Disgrace

Говорят, что перед самой смертью вся жизнь проносится перед глазами. Не потому ли сейчас я будто фильм смотрю с собой в главной роли, отмотав плёнку от этого момента почти к самому началу моего пути?... Одно из самых первых воспоминаний в моей жизни - мне четыре года, и только что я соорудил себе барабанную установку из кастрюль и сковородок, но не для того, чтобы поиграть. Мои мать и отец жёстко ругались в гостиной, поэтому я пытался заглушить их крики так, как может это сделать маленький ребёнок - стуча вилками по металлу. Я всегда так делал, когда слышал их ссоры, ибо меня сильно пугали громкие голоса взрослых, и их постоянные драки, а посторонние звуки хоть как-то от этого спасали. Всё, что я помню дальше - возникшая в дверном проёме размытая фигура отца, его громкое "Нэйтан, мать твою, прекрати!", и последующий за этим ощутимый удар в голову. Найдя меня после, валяющимся на полу почти без сознания, мать тут же подала на развод с отцом, и забрала нас с сёстрами из домашнего ада в пригород Де-Мойна, где мы поселились неподалёку от дедушки с бабушкой. Думая, что всё плохое осталось позади, она встретила здесь отчима. Его звали Билл. Он был тем странным чуваком, которых обычно все обходят стороной: высокий, плечистый, длинные золотистые волосы, мрачная одежда, цепи, шипы и любовь к рок-музыке. Ах, да, ещё у него под крылом находилось частное похоронное бюро, коим он не только в свои годы заведовал, но и трудился там бальзамировщиком. Он поразил маленького меня сразу, как только возник в нашем доме, своей заразительной самобытностью и грубым чувством юмора. Это проявилось во всех сферах нашей новой жизни: от каких-то домашних дел, в которых он командовал матерью, требуя чёткой дисциплины во всем, до воспитания ремнём нас с сёстрами. Девчонки по первости очень боялись его приказного тона и наказаний, а я... Я нескрываемо им восхищался. Для меня он стал супергероем, спасшим всю нашу семью от ужасного зла в лице родного отца, и наставником, который обязательно научит всех, как жить правильно, и от которого ждёшь похвалы как второго дня рождения. Потому, что до него всё было ужасно, и не заслуживаешь ты ничего хорошего, пока не сделаешь, что он хотел. Ему же лучше знать, он то пожил уже. В мои шесть лет мне очень захотелось быть похожим на него во всём: начиная с необычной внешности, заканчивая его военной выправкой, и твёрдым характером, от которого доставалось всем вокруг, даже самой младшей сестрёнке и котам. Мне в особенности, поскольку я мальчик. Но всё это сглаживала наивная детская уверенность в том, что взрослые такие офигенные и всемогущие. Особенно отчим - он то точно может всё, и знает обо всём на свете, иначе и быть не могло. Ко всему прочему, Билл оказался настоящей душой компании, но только для "своих". Такие же огромные, громкие, вечно полупьяные мужики, которые, после его прихода, стали у нас частыми гостями. С ними он был полной противоположностью: добрым, весёлым и щедрым, совершенно иным, нежели с нами. И я тянулся к сборищам взрослых у нас дома, думая, что они покажут как быть столь же крутым, как они; примут меня в свою тусовку, чем потом я буду хвастаться перед ровесниками. Как глупо… На самом деле, всех тех бухих мужиков, если не раздражало, то крайне забавляло такое детское внимание к себе. К примеру, мне спокойно могли дать попробовать пиво и глумиться над тем, как я падаю после выпитого; или же заставляли учить наизусть какие-то жуткие матерные песни, чтобы я их потом исполнил для своих сверстников. Моя влюблённая мать закрывала глаза на всё, и сама вскоре пристрастилась к пьяным посиделкам с друзьями отчима. Именно в то "чудесное" время, крепко приняв на грудь, ей и пришло в голову нацепить безликую маску "кабуки" на Хэллоуин, чем она напугала меня до очень позорной истерики, появившись внезапно в таком виде передо мной, как какое-то жуткое привидение. На тот момент матери было очень смешно от своей тупой шутки, в отличие от меня, что воспринял всё буквально - передо мной был монстр. Но на мои слёзы тут же прибежал такой же бухой отчим, показав себя "во всей своей неадекватной красе": он кричал на меня, что я реву, как девчонка, чем вывожу его из себя, и позорю мать; побил ремнем за это, когда я тихо просил его остановиться. За неподобающее, по их мнению, нормальному парню поведение, меня ко всему прочему ещё и наказали, закрыв одного в комнате, пока остальные продолжили праздновать как ни в чём не бывало. Для меня это стало самым первым уроком предательства, что я получил от родных людей, которым безоговорочно доверял. Ведь я надеялся, что кто-то из них вспомнит обо мне, позовёт на праздник, простит то, что я испугался. Но нет, этого не случилось. Ни тогда, ни когда бы то ни было ещё. Идеальный образ "отчима-супергероя" дал для меня глубокую трещину, превратившись в то, что я возненавидел так же сильно, как и восхищался когда-то. Так же развалилось представление о семье, как о едином целом, ибо отчим давал понять всем видом, что мы ему не родные, и такими никогда не будем. Тогда я, полностью поглощенный обидой, ужасом от случившегося, чувством стыда за себя же, что мне вдолбили в голову, отстегал свою спину какой-то подвернувшейся под руку палкой. Потому, что не смог ни справиться с этим ебаным коктейлем из эмоций, ни найти себе оправдание. " - Но ведь мы ничего такого не сделали, просто пошутили, ты разве не понял? Все обычные мальчики не ведут себя вот так, как ты, Нэйтан," - отвечал голос матери у меня в голове. - Мне просто хочется быть таким, как отчим, - шептал я самому себе, прикрывая рот ладонью, чтобы они не услышали; - Почему я не такой? Хочу, чтобы меня любили и слушали так же, как и его... Поэтому никаких больше слёз, обид, жалоб и страхов, если хочешь стать взрослым. Ты же не девчонка и не размазня какая-то. Твои эмоции никому тут не нужны. Соберись, тряпка... - ...Нет, нормальных пацанов не стебут в школе, Нэйтан, - рычал отчим, замахиваясь для очередного удара; - Ты же понимаешь, что все не могут быть не правы?! Это ты ведешь себя как девка, и напрашиваешься! Прекращай ныть, я сказал! Не раздражай меня, ибо мне нужен нормальный сын, а не ещё одна дочь. Понял??? Сын, а не дочь! В тот неудачный день, когда я это услышал, Билл застал меня в ванной, кое как отмывающим испачканную одноклассниками одежду в раковине, и сорвался из-за того, что мне эти вещи недавно купили, вбивая в меня, что: Ты мерзость, Нэйт. Ты не такой сильный, здоровый и смелый, как все... С тобой, блять, всё не так. И это ты виноват во всём, что происходит с тобой. Виноват. Виноват. Бесконечно виноват. Совершенно точно, именно ты ведешь себя неправильно, поэтому сверстники и начали подшучивать над тобой. Ответить не можешь, только ноешь бесконечно. Билл таким никогда не был. И таких вот дней был не один и не два - они шли вереницей от начальной школы к средней, и что бы я ни делал - всё подвергалось критике со стороны. Ибо если не отлично - значит не достаточно старался, а если отлично, то почему не лучше всех?! Я просто обязан был выделяться, но не внешностью, а блестящими знаниями и успехами. Меня гнобили буквально за всё, как в школе, так и дома. Всепоглощающий стыд и острая вина за самого себя, с которыми я никак не мог справиться, пожирали меня изнутри, а сопровождающая при этом неизменная боль от ежедневных побоев запечатывала отмирающие внутри нормальные чувства. Они гнили, болели, и медленно разлагались во мне, вызывая приступы полного отвращения к себе. Но я боялся к ним даже прикоснуться, как-то помочь, или добить их окончательно. Под строгим табу "нельзя" я начал избегать их вообще, как нечто запретное и мерзкое. Никакой любви, радости, заботы. Мальчикам это чуждо. Мальчики - суровые будущие войны. Я сосредотачивался на учёбе, как это требовала моя семья, и глупой мечте стать крутым, серьезным взрослым, чтобы однажды дать отпор всем, кто так, или иначе пытался меня задеть. Единственное, что продолжало как-то во мне существовать и развиваться - выжигающая злость на всё вокруг. На всех, кроме отчима, пожалуй. К нему я всё ещё испытывал смешанные чувства странного восхищения перед тем, кого действительно боишься, отрицания его несовершенности, непринятия его слов, и скрытый бунт против. Потому, что он точно был прав в своём утверждении, что все, действительно, не могут быть не правы по отношению ко мне. С Биллом же никто так себя не ведёт, и не смеет пикнуть в его сторону. Потому, что он изначально так себя поставил перед всеми, не позволяя никакой слабины. Ни себе, ни другим. Фразами «раз бьют, то сам виноват» и «это ради воспитания настоящего мужика» Билл оправдывал своё поведение, и ему верили все, включая меня, так как никого больше он подобным не наказывал. От сестёр он отстал довольно быстро, на самом деле, сосредоточив всё своё внимание только на мне, ведь я парень и будущая опора для семьи, а они всего лишь девочки. Пусть ими занимается мать, ибо это её женская обязанность. А я... Значит, и правда какой-то не такой, и виноват в том, что со мной происходит. Но я понятия не имел, как "поставить себя", чтобы никто больше не бил, ведь хороший пример мне показывали лишь один - бей всех в ответ. Однако, было и нечто хорошее в этих детских годах. Мне восемь лет. На мой день рождения, ставший для самым светлым моментом за долгое время, меня отвезли к родне в пригород, где я очень любил бывать по выходным: перебирать струны старой дедушкиной гитары; торчать около радио всё время, ловя по его шипящим волнам любимые песни; слышать по утрам не ругань родителей, а тихое бабушкино пение на кухне, пока она готовила завтрак. Вся атмосфера их старого дома была наполнена музыкой - от колокольчиков над входной дверью, многочисленных портретов обожаемых дедом джазовых музыкантов, до старых, давно расстроенных инструментов, на которых уже давно не играли. А ещё пластинок времен их молодости, которые они иногда включали по вечерам, вместо новостей по телевизору. Как раз в тот мой приезд к ним, дедушка попросил меня спуститься в подвал под каким-то пустяковым предлогом - принести оттуда старые записи Элвиса Пресли. И я согласился, не зная о том, что за той дверью меня дожидалась моя судьба - настоящая, а не игрушечная барабанная установка! Как у взрослых серьёзных музыкантов, с которыми они общались. - Это... это же... – Я офигел настолько, что даже слова не мог произнести внятно, дрожащей рукой, в нетерпении, потянувшись к одной из тарелок; - Откуда?... - оборачиваюсь к дедушке, спустившемуся следом за мной. - Ну, мы давно заметили, что ты тянешься к музыке, вот, - дед указывает рукой в сторону инструмента, - накопили немного, и купили тебе твои первые ударные, подумав, что ты уже достаточно подрос для них. Именно с ритма барабанов и начинается вся музыка, Джоуи, - улыбнувшись, он садится передо мной на корточки, дотронувшись теплой, сухой ладонью до щеки; - И с помощью них, я надеюсь, ты войдёшь в этот прекрасный мир, куда мне дорога уже закрыта. Будет здорово, если ты сколотишь свою первую группу прямо здесь, ибо все великие начинают с подвалов. Ну? Не терпится опробовать их, правда, парень? - Да!!! - я подскочил на месте, и тут же побежал всё ощупывать. Дедушка был прав - именно с этого дня начался мой путь в мир музыки, который я начал исследовать самостоятельно, кропотливо изучая материал, и делая свои первые неуверенные драм-шаги под их чутким присмотром. Это увлекло меня настолько, что я начал пропадать там неделями, сидя за установкой и пробуя подобрать ритмы. Что, конечно же, вызывало недовольство у отчима, которого больше беспокоили моя учёба и успеваемость. Но тут уже без нареканий. За хорошие оценки, что я приносил, они с матерью всё же начали отпускать туда без лишних слов, иногда забирая по каким-то важным для семьи дням. Спустя два года меня записали в оркестровую секцию при школе, чтобы как следует изучить нотную грамоту, хоть база уже была заложена лично моим интересом, и верой дедушки в меня. Именно в том кружке, когда мне стукнуло десять лет, я встретил Его - человека, который был столь же увлечён музыкой, как и я. Мой самый первый настоящий друг. - Как, говоришь, тебя зовут? - идущий рядом со мной мальчик щурит на меня карие глаза, задумчиво поправляя кудрявые тёмные волосы. Как странно, что он так просто говорит со мной, а не обзывает... Школьная травля, полное непринятие, и суровое воспитание дома стали для меня ежедневной нормой, посему мне было удивительно такое внимание от сверстника. - Джоуи, - тихо отзываюсь, прикидывая по дороге, что за следующим домом мне придётся свернуть к родителям. Идти туда мне очень не хотелось, поскольку ничего хорошего меня не ждало совершенно точно. Я сознательно задержался в секции подольше, чтобы добить наконец ударную партию для школьного оркестра, которая мне несколько занятий не давалась, а это означало лишь одно - что отхвачу люлей по полной, так как уже сильно опаздывал к ужину. К примеру, вчера отчим побил меня из-за того, что я вернулся из школы на каких-то десять минут позже обычного, в подранных джинсах и синяках. Это был такой "привет" от придурков одноклассников, которые решили, что будет весело подловить после занятий, и порвать на мне новую одежду. Ведь такой, как я должен носить только обноски. - Прикольно, - мой новый знакомый улыбается, - как Джоуи Крамер из "Аэросмит", да? - Ну, я пока ещё не настолько крут, как он, - усмехаюсь тихо, робко поглядывая в его сторону, и приостанавливаясь на том самом повороте; - Но я переплюну его в будущем, вот увидишь! Вообще всех переплюну, и стану лучшим барабанщиком в мире! - Посмотрим. Я Джош, кстати, - он оборачивается, поправив кофр с гитарой, что сползал с его плеча всю дорогу; - Джош Брэйнард*, будущий великий гитарист... Курить то хоть умеешь, Джоуи? - Хах! Да, умею. Я сто раз уже курил, только у меня закончились сиги, - врал, конечно, но очень уж хотелось показать себя крутым и взрослым перед своим новым знакомым; - А у тебя есть? - Одна осталась, - Джош выдыхает, задумчиво покрутив пачку в руках; - На двоих будешь? Я киваю согласно, после чего мы сворачиваем к одному заброшенному дому, где выкуриваем эту несчастную сигарету, давясь дымом, и обсуждая музыкальные планы на предстоящее лето. "- Всё равно, я по любому отгребу," - подумал про себя в тот вечер; "- А так хоть поговорю с кем-то, помимо семьи и сестёр, не на тему доставшей учёбы." Джоуи меня называли именно дедушка с бабушкой, в то время как Нэйтаном я оставался для остальной семьи, одноклассников, и совсем уж недолговечных знакомых. Но тут был исключительный случай - Джош мне показался близким по духу, посему я сразу доверил ему своё более личное имя. Брэйнард действительно был исключением во всём, но скорее таким же неправильным, как я. Он, на тот момент, был новеньким, только-только переведённым в нашу школу, где все друг друга знали с пелёнок. И почти сразу он стал изгоем класса благодаря довольно взрывному характеру. В первый же свой день тут Джош подрался с местной звездой спорта, из-за того, что тот как-то косо на него посмотрел, и позорно ему проиграл, уступив в силе. Именно из-за того, что он мог завестись от любой кинутой в него тупой шутки, одноклассники быстро начали его гнобить ещё сильнее, прозвав за это Халком, и тому подобной херней, выставляя только его виноватым во всем перед учителями. Он искренне ненавидел уроки физкультуры, где требовалось взаимодействовать с другими, и вообще любую командную работу, предпочитая быть закрытым одиночкой с задней парты. Вот таким он был, непринятым и гонимым обществом, как я. Джош находил утешение лишь в музыкальной секции, за игрой на своей старенькой акустической гитаре, а после и в подвале моего дедушки, пробуя сочинять вместе со мной наши первые дурацкие песни. Не стесняясь ничего и никого, в тех глупых текстах мы выливали всю накопленную злость на тех, кто не принимал нас. И это я мог с уверенностью назвать реальным единением душ. Мне, по настоящему, никто больше не был нужен, кроме него, и я считал, что у нас это взаимно. Только с ним я мог не стесняясь вскрыть все свои гнилые раны, выплескивая кровь и слёзы на барабаны. Мне не было страшно быть непонятым и неуслышанным им, ведь мы общались с помощью универсального языка - через музыку, что сочиняли. Он пропадал со мной днями и ночами, пока не случилось кое-что очень глупое. То, что выведет нашу дружбу в другое русло. - Какой же ништяк, когда никого из взрослых нет дома, - Джош выдыхает, вскрыв замок, за которым его родители хранили алкоголь, и достав оттуда пару банок пива для нас; - Поскорее бы, блять, закончить эту гребаную школу и съехать от них. Лови! Прямо мне в руки приземляется холодная жестянка, которую я тут же открываю и делаю глоток. Невкусно и солёно, но приходится это пить, чтобы выглядеть в глазах друга взрослее. Мне двенадцать лет. Самое начало ебучего переходного возраста, когда всё максимально бесит, и тебе хочется полной свободы от предков, что постепенно теряют хоть какой-то авторитет в твоих глазах. Родители Джоша как раз только что уехали праздновать их какую-то там годовщину, оставив нас на попечение его старшего брата. Тот, естественно, не горел желанием сидеть с малолетками, посему свалил к своей девушке, предоставив нас самим себе в эту ночь. - Это точно, - киваю согласно, включая телек, где по одному из каналов начался какой-то ужастик; - Мой отчим заебал меня вчера за то, что я получил гребаную "Б" с плюсом*, чел! Я правда не вывожу уже! Блять, итак лучший в классе, круглый отличник, а он с меня требует, чтобы я ещё больше из кожи вон лез, ради оценок. Бесит! И не верит, что я смогу эту хрень легко исправить... - Ну, мне бы хоть на "Ц" выйти в четверти, и то хорошо, - Джош хмыкает, падая рядом со мной на диван; - Впрочем, похуй мне вообще на это. Ноты вот подтянуть нормально надо... - Ты играешь на гитаре круче меня, чувак, - слегка дую губы, отпивая ещё пива и чуть ближе двигаюсь к другу; - Тоже так хочу, как ты. - Блять, Джоуи! - Он хмыкает, толкая меня в бок; - Есть в этом мире хоть что-то, что бы ты не пытался сделать лучше других? Есть вообще что-то такое, чего ты ещё никогда не пробовал? Вопрос ставит меня в тупик, так как, на самом деле, я привирал некоторые вещи, чтобы в его глазах казаться поопытнее, а не тем затюканным, тихим ботаном, каким являюсь на самом деле. В фильме как раз началась сцена с поцелуем девушки и парня, посему я озвучил первую возникшую в голове мысль: - С девчонками никогда не целовался, а так... - Фу, чел! Но это же мерзко, блять! - Джош морщит нос и высовывает язык, выказывая всё своё отношение к этому действу. - А ты разве пробовал, чтобы так говорить? - приподнимаю бровь, поглядывая на друга; - Может, это приятно, раз люди этим занимаются. Наверняка, прямо сейчас твой брат делает это со своей девчонкой! - Нет, - тот мотает головой, едва заметно краснея; - Не пробовал... - А хочешь? - Я хитро ухмыляюсь, отставив банку с пивом на журнальный стол; - Ну, чисто ради интереса, как это на самом деле? Не мешают ли носы при этом? Ну, скажем, со мной. Я никому не скажу, ты же знаешь... Зато потом ты будешь всем говорить, что уже целовался, просто не уточняя, с кем конкретно. Не знаю, почему, но моя тупая инициатива, спустя пару молчаливых минут, всё же нашла в нём отклик, и вскоре он потянулся ко мне сам, робко коснувшись моих губ своими. Нам обоим было интересно, на самом деле, но не понравилось в итоге. Я не почувствовал ничего особенного, что так нравится в этом взрослым, разочаровался, и вскоре вообще вырубился от выпитого хмеля. Однако, именно с того вечера Джош начал меняться, и закрываться от меня, несмотря на то, что мы по прежнему много общались, но уже строго на тему музыки или учёбы. Ни чего-то более личного, или того дурацкого поступка, мы больше не касались. Он перестал оставаться с ночёвкой, и вообще старался поменьше появляться у меня дома, вечно ссылаясь на какие-то неотложные "дела". Не заметит подобных перемен разве что полный идиот, и я прекрасно понимал, почему он вдруг стал таким... Конечно же, из-за той гребаной идеи с поцелуем. "- Это я снова виноват во всём происходящем, и теперь твоему единственному другу мерзко от меня. Наверняка он считает меня полным извращенцем, который только и думает о том, чтобы пристать к нему," - думал я, когда в очередной раз оставался наедине со своим чувством вины; " - Ты просто больной придурок, Нэйт." Иногда меня накрывало настолько сильно, что пощечины и побои, которые я наносил самому себе, чтобы, наказать себя за "неправильность", переставали приносить хоть что-то. Тогда, в тринадцать лет, я открыл для себя лезвие; нанося себе в полуистеричном бреду, от переизбытка самоненависти, порезы, я незаметно для семьи, возвращался из психоза обратно в реальность. Острая боль не только заглушала ненужные эмоции, что пытались вылезти наружу, стрессы и огромную вину за всё подряд, но и отрезвляла. Помогая без лишних криков с моей стороны кое-как справиться со всем, что творилось вокруг меня: отчим продолжал находить поводы для придирок, и новых требований ко мне; мать прикладывалась к бутылке всё крепче с каждым днём; одноклассники продолжали травить за низкий рост и мою гребаную замкнутость; лучший и единственный друг отстранялся, будто бы я монстр... Но и это ещё не всё. Самое глубокое и тяжёлое потрясение за всё время - неожиданная смерть моего дедушки, когда мне было неполных пятнадцать. По словам бабушки - он просто уснул в своём любимом кресле, слушая радио, и больше не проснулся. Мой мир и всё хорошее в нём - рухнули в один момент с его внезапным уходом. Я просто больше не знал, что мне делать в этом мире без человека, который искренне верил в меня... Который любил за то, что я просто есть, а не за мои оценки, успехи в школе, или помощь по дому. Человеческая жизнь - очень хрупкая на самом деле, и может прерваться когда угодно, но ты не задумываешься об этом, пока сие не случится либо с тобой, либо с кем-то из близких. Просто, раз! И всё - нет человека. Больше нигде нет. Он не уехал, не пропал, не отказывается общаться. Его просто нигде нет, и никогда больше не будет. Остаётся лишь память о нём, и тяжёлый груз сожалений о том, что ты недосказал, не поддержал, не помог, не был рядом, отвлёкшийся на себя и свои гребаные, не такие важные проблемы... То время проходило для меня словно в тумане: я не проронил ни слезинки на его похоронах, законсервировав и без того искалеченные эмоции в глубине души, хотя внутри меня всего разрывало на части от невыносимой боли и пустоты. Я окончательно переселился к бабушке в пригород, чтобы быть с ней и поддерживать, насколько могу; и, дабы самому не сойти с ума, продолжать заниматься ударными, как того хотел Он. Либо выход всей моей черни и гнили через музыку, либо смерть - других вариантов мне просто не было дано. Я начал выпивать чаще, воруя деньги и бутылки у матери в свои приезды к ним, почти забил на учёбу, и продолжал истязал себя, чтобы понять, что я на самом деле ещё жив. С головой ушёл в свои самостоятельные занятия музыкой, выбивая из барабанной установки всё, что только мог на тот момент. Разрушительная злость абсолютно на всё в этом гребаном мире, не принимающем меня, и на такого неправильного себя в частности, в итоге окончательно выжгла во мне бескрайнюю чёрную пустыню, оставив лишь человеческую оболочку, которая кое как пыталась существовать. Только музыка продолжала поддерживать меня. В ней я добирал то, что не мог ни высказать сам, ни откопать под слоями пепла и песка, ни взять от других людей, которых тогда и не было рядом. В подростковом возрасте школа для меня превратилась в ещё большую каторгу, чем была до этого. Ходить туда - всё равно, что добровольно отдаться в руки психу-садисту на пытки, коим являлись некоторые мои одноклассники. Я никогда не был особо развит физически, не делал никаких спортивных достижений (да и не стремился к этому), и, естественно, не пользовался успехом у девочек. Всё это подпитывало ебаную травлю, что с каждым годом становилась всё жестче. Особенно отличался один - Кит Уокер, который, только завидев меня в коридорах, начинал цепляться, и пытаться опустить. Дьявол, как же он до безумия похож на Кори Тейлора: те же золотистые кудри, хищные голубые глаза, та же комплекция, и такие же тупорылодебильные шутки. Он был звездой нашей школы, первый в спорте, популярный у девчонок, и авторитет у парней. Меня он выбрал в жертвы с самого первого класса, продолжая планомерно добивать год за годом, как бы я не старался избегать его. -... ты бы видел рожу того уебка, он прям обосрался от страха!!! - Он вкатился в раздевалку для парней с оглушительным смехом, и двумя такими же придурками, как сам. Меня они, конечно же, заметили сразу, как вошли: - Опа, Джордисон! А мне как раз с тобой поговорить надо бы. Я попробовал игнорировать их, продолжая переодеваться для чёртова урока физкультуры, но это не увенчалось успехом. Ровно, как и в предыдущие дни. - Слышь, глухарь, не делай вид, что ты тут один, - Кит тянется, захлопывая дверь шкафчика прямо перед моим носом, - я с тобой разговариваю. Ты чё, блять, к Нэнси яйца подкатить решил, да? Та самая Нэнси Поулсон, про которую упомянул рыжий урод - наша общая одноклассница. К ней я правда пару раз подходил на переменах, но это точно никак не должно было касаться Уокера. Я не испытывал к этой девушке ничего такого, и не надеялся на какие-то отношения, кроме дружбы, но замечал её внимание к себе, посему просто решил однажды с ней заговорить. - Да у него и яиц то нет! - вторит ему другой одноклассник и ржёт, как конь. - Короче, Джордисон, - меня разворачивают к себе насильно, и смачно сплевывают на кафельный пол, указав на результат пальцем; - Вот это - ты... Не дав ублюдку договорить, я кидаюсь на него с кулаками, прекрасно понимая, что сейчас меня отметелят по полной. Но терпеть эти ебучие оскорбления и усмешки уже просто не осталось уже никаких сил. Ненавижу... Всей душой ненавижу таких гребаных выскочек. Никто не придёт, и не поможет тебе - только ты сам. Но твоих сил может быть не достаточно против всего мира... Драка закончилась тем, что меня раздели и затащили в раздевалку к девочкам, со словами, что только там мне и место. Провал в памяти... после которого я уже сижу в кабинете директора вместе с родителями, с единственной мыслью поскорее бы всё это закончить. Меня, а не любимчика класса, отчитывали по полной дома; со мной потом проводили воспитательные "мероприятия", ибо я ненормален, а не какой-то ублюдок, возомнивший себя "королем школы". Справедливость? Ей здесь нет места. Меня посадили под домашний арест, но я невесть какими путями сбежал к бабушке, где пропал на долгий месяц, безвылазно засев в подвале за барабанной установкой. Пытаясь как-то повлиять на мои загулы, отчим, воспользовавшись последним "тузом в рукаве", устроил меня в похоронное бюро своим ассистентом, ибо тот, кто не хочет учиться - идёт работать. Из-за выпивки он в то время сильно сдал, и начал серьёзно болеть, но я согласился на это не из желания ему помочь - мне скорее нужны были какие-то деньги на запчасти для установки, и прочую инструментальную хрень. Он всё ещё пытался сделать из меня "настоящего мужика", но больше словесными оскорблениями, нежели ударами. Однажды я всё-таки дал ему сдачи по настоящему, как он и напрашивался, что нас разнимала полупьяная мать - с той поры меня больше и пальцем не трогали. На самом деле, я быстро втянулся в эту работу, и она начала мне своеобразно нравится: там всегда тихо, никто не ругается, не бьёт, и ни в чём не обвиняет; даже отчим молча делал свое дело, доверяя мне мелкие штрихи, чтобы завершить последний портрет человека, что когда-то проживал свою жизнь. Иногда, рассматривая покойных, я представлял какими они были до того, как оказались здесь, на столе, как могли умереть... Это увлекало меня настолько, что я мог залипнуть там на долгие часы. Они все как будто сломанные, брошенные создателем куклы, которых теперь мне требовалось отреставрировать, чтобы достойно проводить их в последний путь. Смерть вновь оказалась совсем рядом со мной, но больше не внушала такой мощный ужас, как в первый раз. Наверное потому, что не случалась больше с родными. Однажды к нам привезли молодого парня, чтобы мы привели его тело в нормальный вид. Мой ровесник, суицид через порезанные вены. Пока я зашивал огромные, вскрытые раны на его руках - мне отчетливо привиделась картина его ожившего; того, как мог бы звучать его голос здесь, если б в нём вновь зажегся огонь жизни; как приоткрылись бы его глаза, обрамленные пушистыми ресницами; как он посмеялся бы, поправляя длинные светлые волосы, и назвал мне свое имя... Сказки, конечно, так как трупное окоченение уже начало покрывать его мёрзлым инеем. Но его я запомнил очень хорошо, хоть и видел очень много трупов за ту работу. Такой красивый, но мёртвый... Подобный типаж внешности, похоже, будет преследовать меня до конца моих дней... Спустя непродолжительное время, Джош Брэйнард вернулся ко мне, начав самостоятельно налаживать прервавшееся общение между нами. И вскоре после этого, вместе с ним, мы познакомились с Крейгом Джонсом и Райаном Роскамом - соседом моего друга, образовав компанию по музыкальным интересам. С этими ребятами мы сколотили нашу самую первую группу у меня в подвале: я сел за ударную установку, Джош взял на себя вокал и гитару, Райан - бас, Крейг - вторую гитару, хотя до сего момента, по слухам, обучался игре на клавишных. Мы были бухие в ноль в тот знаменательный вечер, только вернувшиеся с концерта "Кэннибал корпс" в Де-Мойне, вдохновленные, и готовые хоть прямо сейчас рвать сцены местных клубов. Посему идея банды родилась как само собой разумеющееся. Название тоже. После длительного периода полного трэша и упадка, для нас наступало довольно неплохое время, наполненное музыкой, хмельным весельем и бесконечными тусовками; время, когда я встретил много интересных людей, и завёл некоторые полезные знакомства в рок-среде. Джозеф "Вэнсдэй" Пул тоже был среди них. На тот момент он иногда выступал в одном клубе со своей группой, в которой играл на басу, и выглядел, как восставшая из могилы, полуразложенная зомби-шлюха: женское платье, колготки в сетку, розовый парик... Помниться, мы пьяные поспорили с ним о том, что однажды и я выйду на сцену в подобном образе. И слово своё я сдержал, но свою сотку пока не получил... Мне семнадцать, и почти вырвался из школы... Будучи дико пьяным, я сцепился с одним мудозвоном в пиццерии, в которой мы с ребятами зависали после очередной подвальной репетиции. Джош разнял меня с ним, оттащив на улицу, чтобы дать мне остыть, и стискивал в объятьях до тех пор, пока я кое как не пришёл в себя. - Бля... Можешь отпустить меня уже, Джо, - цежу сквозь зубы, поглядывая в сторону двери забегаловки, откуда мы вышли; - Я в норме... - Точно? - Брэйнард тоже совсем не трезвый, но держался получше; - По моему, тебя всё ещё нихерово так колбасит. - Да похуй уже на всё, честно. Он отводит меня чуть подальше от входа, за угол, где вручает сигарету в руки, хотя я об этом не просил. Суетится и нервничает от чего-то, постоянно оглядываясь и щелкая суставами пальцев*. Даже моему пьяному насквозь мозгу понятно, что мне собираются открыть кое-что важное, но пока просто не решаются. У меня же самого до сих пор кулаки чешутся, и нет никакого желания выслушивать что-то ещё. Зато есть огромный интерес кому-нибудь вмазать хорошенько. - Слушай, Джорди... - Он начинает, и тут же прерывается, помогая мне прикурить наконец. - А? - Сейчас, конечно, вообще не подходящий момент для такого, но хер знает, когда я ещё решусь на это, - мнется и снова щелкает пальцами бесконечно долго. Он всегда так делает, когда сильно волнуется. - Ты о чём вообще? - я приподнимаю бровь, слегка наклонив голову, ибо искренне его не понимал. Нарастающая тревожность сковала меня, что я застыл на месте, додумывая про себя миллион причин такого взволнованного поведения моего друга - уж очень он нервничает, аж пятнами покрылся весь. С ним могло случиться что угодно, от угроз каких-нибудь отморозков, до переезда в другой город. Последнее вообще повергло меня в адский омут... - Ну, я много думал... - Джош выдыхает шумно, затем обхватывает мои плечи, притянув к себе; - Я видел, как ты с Нэнси общаешься, и... Блять, это пиздец как сложно! - С этими словами он резко подаётся вперёд и целует меня. Долго и глубоко, а не по-детски глупо, как в тот гребаный раз, не давая от себя отстраниться, запустив руку в мои волосы. Как странно... А я не чувствую абсолютно ничего. Джош весь дрожит и жмётся ко мне, обнимая второй рукой за талию, вкладывает в этот поцелуй... нежность? А я просто не отвечаю взаимностью. Хочу, вроде, так же чувственно, как и он, но не получается... Потому как нет во мне ничего подобного. Ни к нему, ни к кому бы то ни было. Не сказал бы, что Джош мне совсем не нравился, но это скорее были братские чувства. Как к кому-то очень близкому, кого боишься потерять в любой момент... Я будто бездушная кукла, пустая оболочка лишенная каких-либо эмоций, за исключением тупой злости. Мне так жаль... С той самой Нэнси мы уже не просто общались, как друзья. Буквально позавчера я навещал её дома, где она отлеживается после перелома ноги*. Она, так же, как и Джош сейчас, начала что-то лепетать про симпатию ко мне, пока я молча держал её за руку и рассматривал ближайшую стену. Я был немного пьян, она - одна в доме. Закрутилось всё молниеносно, благодаря моему разыгравшемуся бестолковому любопытству, и её заинтересованности во мне. Мой первый секс случился спонтанно и быстро, принеся с собой лишь ещё одну волну опустошения и омерзения от самого себя. Ничего хорошего... Я не ответил ей взаимностью, сказав, что всё это было одной большой ошибкой, и никогда, ни за что не должно повториться вновь. Поступил с ней как полный мудак, по сути, воспользовавшись её скованным положением и чувствами ко мне. Но притворяться и изображать какие-то отношения мне тоже не хотелось. Не честно. Это было бы полным гребаным лицемерием, которое эта девочка не заслуживает. И тут... Человек, с которым я безумно хочу связать музыкальное будущее; тот, кто после дедушки стал мне родным, вот так запросто отдаёт своё сердце в мои руки?! Какой же бред... Я не могу во всё это поверить. Никогда не подумал бы о том, что ко мне у кого-то могут возникнуть такие странные чувства. - Блять, я не знаю, что это за хуйня со мной. Это пиздец, как ненормально, - Брэйнард снова выдыхает, оглаживая моё лицо и заглядывая в глаза; - Но я, кажется, влюблён в тебя, чувак... Пиздец, правда? Влюблён хер знает с какого времени, просто... Прости, что трусливо не мог признаться в этом раньше. Скажи, у меня же есть хоть какой-то шанс? Мне было страшно потерять Джоша из-за отказа. До ужаса, до дрожи. Как последнюю ниточку, соединяющую меня с этим миром, посему я вероломно соврал: -... Да... - Серьёзно? - он удивленно распахивает глаза, обхватывает свою голову, словно не веря в то, что только услышал; - Блять, чувак, ты... Ты серьёзно? Внутрь меня уже начали закрадываться мерзкие сомнения о том, что мой лучший друг решил вот так надо мной подшутить, не иначе. Однако, после минуты переваривания информации, он подбегает ко мне, снова целуя порывисто: - Это самое охуенное, что со мной случалось за очень долгое время, - шепчет в губы, не отпуская до тех пор, пока оставшиеся в кафе ребята не пошли нас искать. Но разве вот так, со лжи, начинаются какие-то отношения? Мы оба совершенно не знали, что с этим делать теперь. Думаю, что его несмелое "кажется" тут было ключевым словом. Потому, что эта "передружба" между нами оказалась такой же пустой, как и я. Мы больше не касались никогда этой темы, не было никаких свиданий или чего-то подобного, ни единой эмоции. Он скрывал это от всех, кто только был с нами тогда, хотя я не понимал, почему бы нашим общим друзьям не рассказать о том, что мы вроде бы... пара? Как же всё это странно, и как тупо звучит - Брэйнард и Джордисон - пара... Даже в моей собственной голове это выглядит предельно нелепо. Джошу вполне было достаточно того, что я просто находился рядом с ним в любой момент. Легко было контролировать, ибо я не уходил никуда, и не делал попыток встречаться с девушками. Мне, в общем-то, тоже хватало лишь его присутствия в моей жизни. Меня тогда целиком поглощали новые проблемы, разрастающиеся, как грибы после дождя, и было как-то не до чего: экзамены и выпускные в школе; болезнь отчима, подкосившая его и мою мать, что продолжала беспробудно выпивать; похоронное бюро, оказавшееся почти полностью на мне, и я понятия не имел, что с ним делать; две мои младшие сестрёнки, которым мы всей семьёй собирали деньги на поступление в колледж. Плюсом мои собственные стремления продвинуть группу хоть куда-нибудь. Брэйнард, видимо заебавшийся терпеть мою отстранённость от всего, в тихушку нашёл себе нормальную девушку, которая, по всей видимости, живо отзывалась на его чувства, и давала эмоциональную отдачу, что он так хотел получить. Их отношения, как и в случае с Кори, стали для меня довольно неприятным открытием - она просто в один вечер пришла к нам на сессию, дабы послушать, как поёт её парень. Отвратительно, и это мягко сказано. Меня по голове ещё раз ударило самое настоящее предательство, с которым я вновь абсолютно не знал, как справиться. Её же, в отличие от меня, ни перед кем скрывать не нужно было. А ты, Нэйт, самая настоящая мерзость, и вот, что ты заслужил за свое бездумное вранье. Теперь живи, и наблюдай этих людей рядом с собой. В тот вечер я ничего им не высказал, просто свалив посреди джэма, оставив их всех в непонятках. Не видел никакого смысла продолжать давить из себя спокойствие, и терпеть их милости. Хотелось покончить со всем прямо сейчас, без промедлений. Сразу после моего возвращения домой, я получил довольно нехороший телефонный звонок от друга, что подорвался таки меня искать: - Блять, ну а как ты хотел, Джоуи? Я здоровый парень, мне нужна девушка а не какие-то долбаные иллюзии того, что я кому-то нужен! - Джош едва ли не срывается на раздраженный крик в трубку; - Заебало, знаешь ли, бегать за тобой, и ждать непонятно чего. Да и вообще это всё заебало! Я не педик, так-то... - А, вот как... Пустота. Дальше я дослушивать не стал, оставив этот бесполезный разговор вместе с домашней телефонной трубкой на кровати в своей комнате. Не помню, как я дошёл до ванной - всё вокруг было будто в тумане, нереальное и чужое... Хотя, это мой дом; моё отражение искривляется в зеркале поганой ухмылкой; мой истерический смех рассыпается свинцовыми горошинами по полу, но меня самого здесь уже нет. Я беру в руки лезвие и пытаюсь вырезать всю ту мерзость, что разрасталась на коже гниющими отростками; все эти воспоминания и недоразвитые чувства, которые во мне пытались взрастить, а после просто раздавили... В очередной раз. Нет, мерзость - это я. Та, что не достойна ничего хорошего в жизни. Поэтому всё так. Я ничего не заслужил, кроме самой отвратительной смерти. Кажется, я даже начал кричать... ... до тех пор, пока меня не услышала Кейт, остановившая меня в каком-то долбаном шаге от самоубийства. - ... Зачем? - Мой голос охрип, а сам я слабо соображал от боли, что разливалась по всему моему телу. - Нэйт, я не знаю, что с тобой произошло, но, пожалуйста... Пожалуйста, не делай больше с собой такие страшные вещи... - тихо просит сестра, едва ли не плача, и забирая у меня из рук лезвие; - Отдай это мне... Всё будет хорошо... Противно от того, что она увидела меня таким мерзким и слабым. Противно до тошноты от себя самого... Моя сестра не заслужила этого зрелища, и такого гнилого существа, как я. Однако, её просьба тогда подействовала на меня, и я стыдливо прекратил, постаравшись взять себя в руки кое-как. Дальше меня ждал новый поворот в жизни: с другими пьяными загулами, встречами с какими-то сомнительными девушками, чтобы что-то почувствовать как нормальные люди, попытками записать с группой нормальный материал, выпуск дэмо-записей за наши общие деньги, и знакомство с Полом Греем.