Мятные леденцы с привкусом печали

— Напоминаю, что послезавтра мы будем слушать ваши групповые проекты. Работы, не сданные в срок, проверяться не будут и вам поставят незачет. Так что всем быть. — нудно декларировал профессор. Джон что-то чиркал в тетради и все больше и больше хмурился. Незачет по проекту. Замечательно. Александр наверняка расскажет этот проект, получит свой высший балл и никто не узнает, какой ценой этот балл достался. Хотя… для Гамильтона ведь никакой. Ему же совершенно все равно. Слезы снова стискивают горло, вчерашний вечер так и не отпустил. Все сказанные слова въедаются в кожу и остаются невидимыми ожогами где-то между ребер. Все прошедшее кажется странным сном, сначала таким счастливым, теперь таким горьким. Все превратилось в кошмар, и теперь Лоуренс сидит в университете, ещё более разбитый, чем неделю назад, и старается не смотреть на Александра, которого забыть, конечно же, не получилось. Последний мятный леденец, так и не съеденный, лежит в сумке. Теперь Джек терпеть их не может — слишком сильно они с Александром ассоциируются. Невыносим даже один мятный запах. Плевать на незачет по проекту, должно быть плевать и на Гамильтона. Джон заслуживает большего, он это знает, и все-таки так больно ноет все внутри этой любовью, которая теперь стала не причиной жить, а главной проблемой. Наждачкой, царапающей горло при каждом слове; косым выстрелом, не смертельным, но бесконечно беспорядочно ранящим; остатками кофе в кружке. И никаких леденцов. Гамильтон на друга не смотрит. Не может смотреть. Будь его воля, Алекс в университете вовсе не появился бы. Захлестнувшие вчера чувства совершенно выбили его из колеи и думать стало абсолютно невозможно. Будто чувства вытеснили все трезвые мысли и наступило послеистеричное похмелье. Александр ненавидел в Джоне все. Особенно то, что в Джона он по уши влюблен, влюблен так сильно, что хочется плакать. Лоуренс ему жизнь разрушил одним своим существованием, тем, что они не могут быть вместе, не могут быть рядом. Наверняка, теперь раненный, Джек тем более Алекса возненавидит. И снова одна лишь мысль: «ты просто идиот, Александр.» И ты снова бесконечно одинок. Никакая детская травма, никакие удары матери, никакие крики не сделали тебя таким. Ты ведь сам таким стал, Александр. Ты просто идиот. Даже не думай теперь смотреть в его сторону, ты не достоин даже его прелестного имени произносить. Они так и сидели, снедаемые собственными чувствами, терзаемые заживо клятвами забыть, уничтожаемые любовью, что должна творить, но лишь губит, губит, губит нескончаемыми минутами и слезами. Обоим кажется, что тиканье часов на учительском столе оглушительно. Что свет проектора невыносимо ослепителен. Что все вокруг неприветливо, нестерпимо, тошно, что в мире не осталось ничего прекрасного, вменяемого, уютного и тёплого. Что в мире осталось лишь это ледяное, будто похоронный марш, тиканье профессорских часов. Джон подавляет желание написать Алексу прямо сейчас. Алекс — посмотреть на Джона. Под конец пары оба они так измучались, что выбежали из аудитории первыми. Гамильтон — опустив глаза, Лоуренс — болтая ни о чем со случайным однокурсником, лишь бы Алекса не видеть. Сегодня они не встретятся, Джон даже уточнять не стал. Это и так понятно было. Вчера Гамильтон так его выгнал резко и зло, что Лоуренсу думалось: если он скажет Александру еще хоть слово, мир разверзнется, а вселенная схлопнется. И все-таки Алекс посмотрел Джону вслед, а тот все же обернулся. Взгляды их не встретились. Не встретились и мысли. Только сердца бились одинаково часто, разрывая грудные клетки своим терпким звоном — в унисон. Домой Гамильтон шёл быстро, до боли в боку быстро. Хотелось поскорее уйти из университета, поскорее убежать от мыслей о Джоне. Но, конечно, в тесной холодной квартире Александру лучше совсем не стало; все теперь здесь было пропитано нежностью, смехом, Джоном. На столе остался его блокнот. На кухне — его кружка. И где-то в корзине назойливо блестела выброшенная Александром яркая издевательская упаковка мятных конфет. Какао вчерашнее так и осталось на полу невымытым, так что носки прилипали к полу с каждым шагом, напоминая о вчерашней ссоре, как и все вокруг. Мучительно вздохнув, Гамильтон упал на стул. Голова гудела и соображать совсем невозможно было. Снова хотелось курить. Парень уже думал встать, сходить в магазин за сигаретами, заварить себе самый крепкий кофе. Вернуть жизнь в прежнее русло, будто этой недели никогда не случалось, будто Джон не портил здесь ничего, будто он не разносил к чертям весь привычный образ жизни Алекса. Выбросить, стереть, удалить все, что напоминало о любви и дружбе, о зелёных глазах, о снах, о браслетах и леденцах. Хотелось, чтобы все исчезло, закончилось. Чтобы реальность снова стала серой и вымеренной, без ярких вспышек этого мерзкого света и радости. Без Джека. Как неделю назад. Но сил не осталось ни на то, чтобы вытереть пол, ни на то, чтобы высечь разум, так что парень так и сидел исступленно в темно-серой комнате, неприбранной, холодной. Послезавтра показывать проекты. Хочешь-не хочешь, а делать надо. Александр крепко сжал кулаки. Он же справится и без Лоуренса. Верно? Вокруг царил хаос, беспорядок, все стало неуютным, шершавым, колким. Реальность осточертела до ужаса и захотелось во вчерашний вечер, в его начало, когда друзья, в комнате, залитой тёплым светом, вместе смеялись и пили какао. Но той жизни больше нет, Алекс сам её уничтожил; а прошлую уже не вернуть. Никогда не вернуть все на круги своя, как не старайся. Остались какие-то обломки от прошлого тепла и света, после этого урагана и бури. Как жить на этих обрезках рваных, как жить на этих осколках чувств? Только вскроешь незажившие раны, если хоть чуть-чуть пошевелишься, если хоть малейший шаг попытаешься сделать. Как можно на них сосредоточиться, думать о каком-то чертовом проекте по учёбе? Совсем невозможно, немыслимо. Парень секунду-другую глядит в пустоту, потом все-таки открывает презентацию и, не вникая, пробегает глазами по последнему слайду. Всю информацию для заключения Джон готовил. Теперь за один вечер не успеть заново найти все это. Не любил Алекс делать все в последний момент. Но, шумный вздох, и студент открывает одну статью за другой, без единой эмоции пролистывая страницы, без единой мысли листая сайты. Книги валятся из рук, глаза болят, а в мыслях неразборчивый шум. Ничего он без Джона не может. Теперь не может. И из-за этого так Алексу тошно, так он себя ненавидит, ненавидит Лоуренса, любовь и прошлый вечер. Хочется, чтобы мир сгорел дотла и осталась лишь кромешная тьма. Кажется, что мир сгорел дотла. Осталась лишь кромешная тьма. Гордость, вина и отчаяние сплескались в душе Гамильтона в один яд и теперь отравляли всю его сущность, не давая даже вдохнуть. Нет, он не будет звонить Джону. Как-то до этого справлялся ведь? И сейчас справится. Ничего эта неделя не изменила, ни самой крохотной пылинки затхлой души Александра не сдула с прежнего места привычного. Ещё один последний самый тяжёлый вздох. Проект он завершить д о л ж е н. Доказать самому себе, что ничего Джек в его жизни не стоил, что ничего он не решал и ничего не значил. Доказать самому себе, что Алекс все ещё способен здраво мыслить, что все его глупые чувства неозвучанные — не повод опускать руки в самый ответственный момент. Если он хочет пойти в политику, должен разделять работу и чувства. Пока что получается лишь дышать тяжело и смотреть уставшими глазами в экран ноутбука, тихо гудящего, оглушительно гудящего в общей электрической тишине. — Я способен это сделать в одиночку. Как и неделю назад. Как и все эти годы. Как и всегда. Мне не нужен никто, совсем никто не нужен. Это просто несчастная презентация, ничего такого, задача лёгкая и вполне посильная даже самому глупому и слабому. А я не глупый, и уж тем более не слабый. Ночь была долгой и мучительной. Никогда ещё работа по учёбе не казалась Александру такой сложной. Всегда готовый к парам, всегда знающий больше, чем нужно, студент не сталкивался с такими ночами никогда в своей жизни. Он упорно трудился, и путь не был легок, но сейчас ноги будто отнялись и идти дальше было не просто трудно, — невозможно. Теперь все раздражало. Раздражал ливень за окном, раздражало его короткое отсутствие, раздражала яркость экрана и текст, который никак не складывался. Вся комната, а то и весь мир будто ополчились против Алекса, назло ему напоминая, какой он бессильный дурак. И ненависть, порожденная влюбленностью всеуничтожающей, теперь осталась горьким налётом на еле-бьющемся сердце, пылью отчаяния. Это уже не злоба. Это бессилие, и оно захлестнуло парня с головой так, что выбраться оказалось пустой надеждой. Да и её у парня уже не осталось. Уснуть Гамильтон так и не смог. Он и не собирался. Знал прекрасно, что все равно сон получится беспокойным, а на утро от такого сна только ещё хуже будет. В сон же снова непременно проберется Лоуренс, нет смысла даже играть в эту лотерею: «Приснится ли сегодня кошмар?». Лотереи, как показывает время, это не Александра. Всю ночь парень, бездумно погруженный в работу, и думать не думал о сне. Прочитать все источники, выучить их наизусть, защитить докторскую, но только не возвращаться к тревоге, снедающей зелёными глазами Джона и его корично-мятным запахом. Кофе Гамильтон за эту ночь выпил так много, что голова уже болела, а несчастное сердце парня, казалось, после ещё одной кружки не выдержит и остановится. И так слишком много волнений. Проект Алекс так и не закончил. Сделал почти все, а концовка всё никак не клеилась, то ли от раскаленного сознания, то ли ещё от чего-то. Парень пообещался, что закончит, как вернётся из университета, непременно закончит, ведь осталось совсем немного. Последний шаг. Все слова английского языка скатились в одну неразборчивую массу и последние слайды так и остались пустыми. Мысли отказывались поступать в голову, будто организм оплачивал обидой за все издевательства, которым подвергал его Гамильтон. Рассвет не наступил. Сейчас они поздние, оттого тоскливее и проще. В темноте собираться куда лучше — меньше чувствуется одиночество, темнота обнимает, обволакивает своим уютным холодом, и защищает от взгляда вечно испытывающей пустоты стен. Александр встал в прострации, стеклянным взглядом шаря по стенам нащупал на стуле смятую рубашку, натянул на сломленные дрожью руки, тихо вздохнул. Тело ломит холод, мурашки стискивают плечи и озноб напоминает о всех кошмарах прошедшей ночи. Внутренние демоны не кричат и не терзают — назойливо царапают, так глубоко, что хоть дышать переставай, все равно больно до ужаса. Раннее утро, особенно такое холодное и неприветливое, как сегодняшнее, всегда служит укрытием всем обиженным судьбой, всем, над кем жизнь надсмеялась и бросила умирать в пучине собственных тревог и сомнений. В это утро Александр был самым одиноким человеком во всем Нью-Йорке — так казалось ему самому, его захламленной комнате и его притихшей, ещё не до конца проснувшейся улочке. Его никто не ждёт. Нигде. Негде. Он сам по себе. По своей вине. Ему никто не улыбнётся, когда Александр войдёт в аудиторию, и он сам никому не улыбнётся. Никто ничего не скажет ему. И он никому ничего не скажет. Некому. Если парень переживёт этот день, он вручит себе Оскар — пронеслось в редких уставших мыслях у Гамильтона и тот горько усмехнулся собственной нищете чувств. Должно быть, так это, умирать в одиночестве? Эта пустота ватная, обезглавливающая, слепая пустота. Будто в воздухе исчезли всякие следы некогда существующих людей, будто весь город вымер. Редкие прохожие не успокаивали, а грядущий утренний шум университета обещал Александру персональный ад. Гамильтон думал, что Джона он сегодня не увидит. Не надеялся увидеть. Надеялся не увидеть. Быть может, он все-таки не придёт на учёбу? Всегда приходил, редко опаздывал, но наверняка сейчас не придёт. Джек же такой восприимчивый, мягкий, учиться не способный, если что-то случается. А что-то точно случилось, раз даже ему, Александру, так сложно приходится. Парень заходит в аудиторию и взгляд его падает на то место, где обычно сидел Джон. Ну конечно, пустое. Лоуренс не пришёл. Что-то самодовольно кольнуло в груди у Гамильтона и тот сел на свое место. Пара вот-вот должна начаться. Уверенный, что теперь ему не придётся мучиться от присутствия Лоуренса, Александр спокойно сидел, перечитывая последние конспекты. И тут смех. Громкий. Издевательски счастливый. Знакомый смех. Джека. Парень вошёл в аудиторию, вновь ослепив, вошёл, окружённый друзьями, показно радостный и шумный. Все внутри у Гамильтона стиснулось. Он пришёл. Назло пришёл? Назло таким счастливым прикидывается, проходя мимо Алекса и так нарочно его не замечая, увлеченный разговором с однокурсниками, с которыми даже не общается обычно? Или он действительно счастлив? Счастлив без угрюмости, тяжёлого взгляда, стального голоса, вечного холода Алекса. Счастлив без него. Прекрасно справится и без него?

***

Джон пообещал себе не плакать, так что конечно же, проплакал всю ночь. Его слезы уже давно пропитали подушку. День за днем, вечер за вечером, возвращаясь от Александра разбитый и полный надежды, парень сжимался в комочек под грубым тяжелым одеялом и легким мягким пледом и тихо трясся от слез. Он не знал, почему каждый раз все заканчивалось слезами. Чувства просто выплескивались из зеленых глаз, не оставляя никакого желания останавливаться. От слез всегда становилось легче. Но не в тот вечер. И не в последующий. Подушка не пересыхала от слез, а Джек забыл, что такое спокойствие. Вся его реальность, как бы он не старался позабыть Александра, кричала только его имя. Лоуренс очень сильно хотел друга ненавидеть. Пожалуй, никогда в своей жизни он еще не хотел ненавидеть кого-то так сильно. Отчего-то его сердце не было способно на ненависть, он всегда все прощал, давал и второй шанс, и сотый, умещал в своей душе столько любви, сколько и по всему свету не сыщешь. В тот вечер что-то сломалось у него внутри. Этим чем-то, кажется, был весь его внутренний стержень всепрощения, стержень, позволяющий взору парня вечно светиться доверием и нежностью. Теперь стержень этот необъяснимой доброты треснул, раскололся и так больно оцарапал душу своими обломками, что слезы теперь текли почти не переставая. Джон всегда был очень чувствительным. Плакал на фильмах, плакал под грустные песни и под веселые, плакал от комплимента или от того, что увидел на улице голубя с крылом переломанным. Сейчас же все стало иначе. Будто его слезы стали его оружием, его лезвием, его словами. Они ранили его самого и Джеку тошно от слез становилось, хотелось ненавидеть, кричать, ругаться, хотелось высказать все, устроить скандал, но он только плакал нескончаемо, обузданный собственной добротой, под маской которой на этот раз оказалось Бессилие. Лоуренсу хотелось делать все назло, лишь бы только забыть Александра, ответить на его зло злом, подставить подножку в ответ на нож в спину. Парень не знал, да и не способен был знать, как причинить боль Гамильтону. Но одно он знал точно: Алекс к нему привык, как бы не старался это скрыть, Алекс его понимает очень хорошо, и теперь… теперь это Джеку на руку. Он пришел в университет, хотя отчаянно идти не хотел, и друзья из шумного общежития, и утренняя уютная суета на кухне, и теплый мягкий свет, и плакаты на стене, все располагало к тому, чтобы студент на этот день о себе позаботился, остался в кровати, посмотрел любимый фильм и выплакал все свое черное сердечко. Но Лоуренс упрямо поднялся, скинул с себя плед и поклялся кровно самому себе, что на этот раз он не пристанет в глазах Александра слабым. Если уходить навсегда, то сжигая мосты и хлопая дверью. А для этого дверь нужна крепкая и пороха побольше. Так что с раннего утра Джек увлек однокурсников оживленной беседой и все назло Гамильтону, вечно тихо измученному, показывал, как он хорошо живет, как звонко он смеется и как его все любят. И смеялся Джек звонко. И все его любили. Но внутри бился хрусталь, и кровь стекала по стенкам уязвимой души, и хотелось простить. Но ни простить, ни оставить все как есть, Лоуренс уже не мог. Слишком глубокий остался шрам, не в этот раз ему улыбаться. Не в этот раз говорить «Все в порядке». В этот раз точно не все, точно не в порядке. Все, что годами Джон вместе с Алексом создавали, затускнело и обветшало за время учебы в университете. И когда после скромных попыток привести все в порядок, протереть пыль на полках памяти, поправить рамки с фотографиями воспоминаний на стенах, когда после всего этого Гамильтон снес все к чертям, бесповоротно и окончательно, Лоуренс понял, что в этот раз все по-другому, стоя в обломках чувств, в пыли мятных леденцов и кофе, в тумане мыслей исчезающих. Среди теней «от любви до ненависти» мелькали тени «от ненависти до любви» и, отзеркаливаясь друг от друга, превращались в бесконечную бешеную карусель из безумия, одержимости, отчаяния и нежности. Хотелось с карусели сойти, но что поделать можно, если скорость такая невыносимая? Только сжаться в комочек и мечтать о конце, сжимая в кармане бирюзовый фантик, пропахший мятой, чувствуя на пальцах остатки вчерашней сладости. Чувства — дрянь. Не зря Александр их так боится. Но без них никак, без них жить нельзя, и Джону больно, и болью он раньше упивался, а теперь бежит от нее, но спрятаться уже негде. Больше негде. Ни в теплом, дружелюбном, вечно шумном общежитии, ни в тихой библиотеке приглушенно освещенной, ни в осеннем парке, в котором так дивно пахнет листьями в октябре, ни в городской кофейне, где официанты всех запоминают и Джона встречают радостно-радостно с вечным привычным вопросом улыбчивым «Вам как обычно?». Нигде покоя больше нет. Бежать некуда. Все в конце концов возвращается на одну единственную улицу серую, в одну единственную квартиру пустынную и скучающую от вечной тишины и темноты. Свет, что Джон приносил с собой всюду, эту квартиру ослепил, и теперь в ней нет ничего, кроме пыли и печали. Джон сидит на последней паре. Прошел целый день, и весь день этот целый хотелось плакать до ужаса. Но парень держится, сжимает в кулак ткань свитера в сотый раз и грызет карандаш. А Александр — Мистер Невозмутимость. Чертов Мистер Сам-У-Себя-На-Уме. Снова. Как всегда. Будто и не было ничего. Парень наконец срывается от этих мыслей, от осознания, что никакого следа эта неделя на Гамильтоне все-таки не оставила и что все самые дурные и худшие опасения и ожидания оправдались. По веснушчатым щекам текут слезы. Как хорошо, что в аудитории темно и все смотрят на презентацию. Как хорошо, что темнота скрывает в своих объятиях всех обиженных судьбой, всех, над кем жизнь надсмеялась и бросила умирать в пучине собственных тревог и сомнений. И никто, ни один человек во всей аудитории, во всей Америке, во всем гребанном мире этих слез не увидит. Этих слез убивающих и лечащих мертвой водой. Слез так и не выплеснутой любви и неисчерпаемой боли. Боли внутри — море, и любви — океан. Как справиться с этим кому-то с такими хрупкими плечами, как у Джона? С такой улыбкой детской, как у него? Он же просто утонет. Вот и текут моря и океаны чувств по веснушчатым щекам и легче совсем не становится. Он же просто наивный дурак. Хочется подойти к Александру и обнять его. Или ножом проколоть его спину десять раз ожесточенно и истошно крича от обиды, влюбленности, боли, желания сбежать, не видеть никогда и быть всегда рядом. Как же больно любить. Как же больно этого не делать. Как же больно прощать и как же больно… этого не делать.

***

Вечером Александр долго сидел перед книгами, мучительно разбирал строчки и факты, словно самоцветы, и пытался вычерпнуть из опустевшей тяжёлой головы хоть один здравый аргумент для завершения. Ничего. Совсем ничего. Мучаясь так битый час, Гамильтон уже не способен был ни к чему, глаза не воспринимали текст, идей не было вовсе. Проект показывать уже завтра. Уже завтра, если ничего не изменится, оба, Александр и Джон, получат незачет. Этого Гамильтон позволить себе не мог. Не мог позволить себе не завершить это простое дело. В конце концов парень срывается, открывает только что купленную упаковку сигарет и, исступленно наблюдая, как завитки дыма медленно отравляют воздух, набирает знакомый до одури номер. Абонент недоступен. Конечно, как же иначе? Будет Джон отвечать ему после всего, что произошло. Но иного выхода не осталось, и отчаяние уже не топит; дело уже сделано; Гамильтон уже утонул. На номер Джека оставлено голосовое сообщение. Хриплый голос тихо и быстро произносит в трубку: «Джон, я думаю… нам все же нужно поговорить».