Сложности перелёта

Чимин помнит плач ребенка. Такой сильный и громкий, что он тогда раздражался и думал: «Кто в здравом уме берет с собой в самолёт младенца?». Сейчас плача нет. Нет тихого, пытающегося утешить нежного голоса его мамы. Нет возмущений соседей. Нет ничего, кроме треска огня и гула. Гул заменяет мысли, воспоминания. Заменяет всё, кроме ноющего ощущения боли. Глаза не хотят разлипаться, но Чимин заставляет себя. — Юнги? — голос хрипит. Вопрос Чимина растворяется в странном треске, и он силится вспомнить — они что, уже прилетели на виллу Тэхёна? Уже напились до свинячьего визга? Уже забыли, где день, а где ночь? — Юнги, где ты? Глаза не слепнут от света, но им всё равно больно. Так же больно, как ноге, кажется, левой. Чимин не в силах понять, где лево, а где право. Он пытается сдвинуться, пошевелить руками, ощутить хоть что-то, кроме адского холода вокруг себя и такого же контрастного огня внутри тела. Слабый, глухой стон вырывается из Чимина, когда получается нащупать что-то плоское. — Юнги, где ты, — Чимин всхлипывает и часто-часто моргает, наконец, справляясь с собой. Плоским оказывается тетрадь или даже брошюрка авиакомпании. Не рассматривая слишком долго, Чимин откидывает её в сторону и, прокашлявшись, пробует ещё раз, чуть громче: — Юнги! Но вокруг тишина. Чимин старается дышать не слишком часто, не давать панике захлестнуть его с головой, но вот слёзы остановить не получается. Ему даже не так и больно, просто страшно — где он, что с ним, как так получилось, что он сидит на земле, а над ним не потолок самолёта, где на полках валяются десятки сумок, а небо. Небо и дым. — Юнги… — Чимин слышит свой голос словно со стороны: жалкий и надломленный. Всхлип, так напоминающий плач ребенка, которого мама взяла в неподходящую для него поездку. Это немного отрезвляет. А ещё слабый стон откуда-то сбоку и такой же, похожий на его, слабый зов о помощи. — Джин, Джинни, ты тут? — голос мужской, взволнованный. Чимин пытается развернуться, чтобы осмотреться и найти, кто ещё рядом с ним. В бедре отдаёт резкой стреляющей болью, и Чимин сразу же щупает это место, со страхом ожидая почувствовать там влагу или что-то липкое, но нет. Мужчина продолжает звать, но теперь его голос словно перемещается. — Джин? — Я не Джин, — Чимин слабо дёргается, но бедро болит, — ах, простите, я не Джин. Чимин всхлипывает. Он не может остановиться и просто суетливо проводит руками, стирая слезы, градом льющиеся из глаз. Если бы он услышал чей-то голос, мужской, низкий и хриплый и оказалось, что это не Юнги… Невыносимо. Ему жаль, чертовски жаль, что он не Джин, — тогда они были бы рядом. — Эй-эй, тише, — мужчина подскакивает к нему — он высокий, в потрёпанном деловом костюме с небольшой ссадиной на лице, — что болит? Я врач, так что со всей ответственностью рекомендую не двигаться. Очередной всхлип вырывается против воли, но, кажется, он последний. Чимин глубоко вдыхает, заставляя себя если не успокоиться, то хотя бы перестать грязно рыдать перед незнакомцем. — Мне повезло, — Чимин слабо улыбается и тут же морщится, — бедро стреляет, когда я двигаюсь, — он показывает, где, и большие ладони врача его осторожно касаются, — да-да, вот тут, м-м-м… — Не перелом, — врач выдыхает и, пользуясь моментом, ощупывает Чимина, задавая уточняющие вопросы, — так, я сейчас вправлю и это будет больно. Смотри на меня, э-э, как тебя зовут? Я Намджун. — Чимин, я — Чимин, — он лепечет почти бессвязно, старательно отвлекаясь и не думая, что сейчас будет. — Так, боль я смогу выдержать, я же могу что-то говорить, чтобы отвлечься? Если я буду молчать, то буду концентрироваться на том, как твои руки, ах! Крик вырывается вместе с резким движением чиминовой головы назад, и он больно ударяется о что-то металлическое. Это было не просто больно. Чертовски больно. До того больно, что в глазах сначала темнеет, а после светлеет. Но резкий момент проходит и теперь это кажется просто пульсирующей ссадиной. — Вот так, ты молодец, — Намджун гладит его по голове, и Чимину так сильно напоминает это прикосновения Юнги, что не получается сдержать новый приток слёз. — Ты сам летел или с кем-то? — Юнги, — Чимин говорит имя дрожащими губами и гулко сглатывает, пытаясь не разреветься прямо сейчас, — мой парень. Я, мы… это была поездка на предсвадебную вечеринку друзей. А ты? — С Джином, мы… — Намджун хмурится, и Чимин фокусируется на чужой боли. Это проще, чем думать о том, что Юнги уже нет в живых. — Неважно, летели на конференцию. Я пойду осмотрюсь, хорошо? Я могу оставить тебя одного? — Да, — «нет», — конечно, я всё равно никуда не уйду. Чимин не хочет оставаться в одиночестве, но ещё меньше он хочет оставаться в неведении. Может быть, Намджун сможет найти Юнги, сможет убедиться, что он… он жив или… Чимин смахивает крупные капли слёз и пытается найти в кармане телефон, по привычке, потому что он всегда убирает его в джинсы, но сейчас там пусто. — У него рыжие волосы, — Чимин говорит это быстро, пока Намджун осматривается неподалёку, — он кореец и у него рыжие волосы, думаю… думаю не так много рыжих корейцев, да? — Во что он был одет? Чимин закрывает глаза и упирается головой о, видимо, часть самолёта. Они не то чтобы ругались перед отлётом, но Юнги оделся как обычно легко: толстовка на голое тело и потрёпанные, порванные в нескольких местах джинсы так, что видны коленки. Чимин убеждал, что Юнги замёрзнет, — он вечно мёрзнет и пытался заставить переодеться. Чёрт подери. Он переоделся? — Наверное, ах, толстовка, такая цвета хаки с белой надписью, не помню, какой именно, и джинсы с прорезями, чёрные. Наверное, — Чимин сильно жмурится, но не может вспомнить, что было на Юнги, когда они усаживались на свои места. — Я не помню, переодевался ли он. Не помню. — Эй, тише, — Намджун подскакивает к нему с бутылкой воды, — ничего, что ты не помнишь, рыжих корейцев всё ещё очень мало, — он придерживает бутылку, помогая Чимину пить, — вот так, парень, давай, осторожными глоточками, не захлебнись. Вот молодец. — Я не помню, — Чимин отворачивается и крепко жмурится, чувствуя, как опять собирается влага в уголках глаз, — чёрт подери, это так страшно. — Ты сильный парень — это видно, — Намджун опять уходит, но быстро возвращается, скидывая к боку Чимина сумку, а на его колени пару пледов. — Я не знаю, где мой телефон, без понятия, где мы и сколько еще есть живых, но я знаю одно — нам нужно собрать минимум для выживания. Тебе нельзя ходить, потому что бедро может соскочить обратно. Вот вода, вот это вроде сумка-холодильник. Я сейчас накидаю ещё несколько сумок — проверь их на наличие медикаментов и всего, что может пригодиться. Идёт? Чимин слабо кивает и тянется к первой сумке. Он открывает её и сразу же натыкается на контейнеры с едой. Не самой долговечной едой — это они должны будут съесть в первую очередь. Чимин разгребает завалы вещей, которые натаскал ему Намджун, и отстранённо думает, кто вообще берёт с собой что-то настолько быстропортящееся в самолёт. Во многих сумках документы, личные вещи, чтобы переодеться, книги, иногда попадаются таблетки. Многие от укачивания, тошноты, обезболивающие. Чимин держит одну такую пачку в ладони, размышляя — надо ли ему выпить таблетку, чтобы бедро не ныло или нет? Он откладывает таблетки в стопку к остальным. Пока есть боль, кажется, что он живой. Пока есть боль, остаётся знание, что это всё по-настоящему. Чимин смахивает подкатывающие слёзы и глотает набирающую обороты истерику. Ему не хватает Юнги. Не хватает его спокойного холодного взгляда, ровного голоса, его ладоней на щеках. Чимин обхватывает себя сам, закрывая глаза и старательно представляя, что это Юнги его гладит и утешает. — Юнги, Юнги, Юнги… — Чимин шепчет имя словно в бреду, но только произнесённое вслух кажется настоящим. Если он будет повторять его имя — он будет жив. Ведь мёртвых не зовут. — Юнги. — Чимини! Чимин едва не задыхается, когда слышит своё имя. Ему показалось? Заёрзав на месте, Чимин едва держится, чтобы тут же не вскочить и не отправиться на поиски Юнги — это же был он? Он? — Юнги! — Чимин кричит так громко, как может. От его крика раздаётся шорох, напоминающий вспорхнувших с дерева птиц, а треск, раздражающий постоянный треск, немного глохнет. — Юнги-я, я тут! — Ох, твою сука мать, Чимин, ты? Это ты? — голос всё приближается и приближается, пока Чимин не видит, как из-за дерева появляется прихрамывающий, держащийся за бок Юнги. С каким-то облегчением Чимин видит на нём ту самую ненавистную толстовку и рваные джинсы. — Господь всемогущий, скажи, что это ты, а не мой глюк. — Юнги-я, — Чимин тянет руки к Юнги, не в силах сдержать слёз, — это я, я тут. Ты видишь меня? Слышишь? — Хуёво и вижу, и слышу, — Юнги на ощупь двигается, цепляясь за каждое дерево, словно перекидывая себя от одной точки опоры к следующей, — голова гудит, по ощущениям как сотрясение. Не уверен, но, кажется, тут кровь, — Юнги прикладывает ладонь к левой стороне лица чуть дальше виска, — и всё расплывается. Я никого не встретил. — Тут был доктор, — Чимин со всхлипами хватается за ладонь Юнги, помогая тому устроиться сбоку от себя. — У меня вывих бедра, но он вправил. Чимин неверяще тянется к Юнги, осторожно касаясь его лица, шеи и совсем трепетно вытягиваясь, чтобы поцеловать. Просто чтобы убедиться, что он тут, настоящий. Юнги делает то же самое. Он ощупывает чиминовы руки, грудь, талию, едва касается бёдер, боясь надавить слишком сильно. — Нормально, нормально, — Чимин хватается за его ладонь, переплетая пальцы, — я тут нашел перекись, бинты. Давай промоем рану? Пожалуйста, Юнги. Юнги не любит этого, но сейчас позволяет. Он послушно подставляет голову, чтобы Чимин смог промыть рану, никак не реагирует, даже если ему и больно. Только хмурится чуть сильнее обычного. Чимин не доктор, но ему кажется, что рана на голове не такая уж и страшная, просто словно кто-то провёл наждачкой, стирая большой пласт кожи и оставляя после себя некрасивую рваную рану. — Всё будет хорошо, да? — Чимин упирается лбом о лоб Юнги и старается, правда старается не разреветься, но горькие всхлипы прорываются изнутри наружу. Они подобно подкатывающей тошноте, только хуже. — Мы живы. Юнги, скажи что-то. — Мы живы, — Юнги послушно повторяет, а потом кренится вперёд, заваливаясь на Чимина, — я так устал. У меня всё болит, Чимини, но нельзя спать, да? — Нельзя, — Чимин гладит его по голове и выливает ещё немного перекиси на рану, убеждаясь, что она больше не кровоточит. — М-мы, мы-мы-мы, мы скоро будем у Тэ и Гука, да? Они наверняка купили очень много выпивки. Юнги согласно мычит и шипит, когда Чимин прикладывает к ране бинт, закрывая её. Нельзя допустить, чтобы в неё попала инфекция — то малое, что Чимин помнит из уроков оказания первой помощи. Наверное, надо было слушать лучше. — Дохуя выпивки, — Юнги приподнимается и устраивает голову у Чимина на плече, — и совсем мало жрачки. Потому что Гук всё съест ещё до того, как мы вернёмся. А потом мы будем валяться бухие в стельку одной большой кучей. — Ты это ненавидишь, — Чимин не может остановить накатывающие рыдания. Он поворачивает голову так, чтобы уткнуться носом в макушку Юнги. — Но всё равно каждый раз позволяешь себя утянуть в этот большой человеко-комок. — Потому что тебя я люблю больше, чем ненавижу, когда меня облепляют со всех сторон, — Юнги касается своей широкой ладонью к чиминовой щеке и нежно оглаживает её большим пальцем. — Всё будет хорошо. Чимину хочется что-то сказать, поддержать эту веру, но он только горше плачет. Почему плачет он, а не младенец? Почему он сидит на холодной земле, укутавшись одеялом рядом с любимым человеком, а крошечного возлюбленного ребенка не утешает мама. Чимин всхлипывает и тесно прижимается к Юнги, прячась в сгибе плеча; он слышит только бесполезное, но почему-то успокаивающее: «Тише-тише, хороший мой, тише, родной, всё хорошо, мы живы». Отвлекает их обоих хруст веток. — Ох, рыжий кореец, — это Намджун. В руках он держит несколько сумок, одна из них точно аптечка, но за ним больше никого нет. — Я рад, что твой парень жив, Чимин-а. — Юнги, — Юнги кивает в знак знакомства и порывается было встать, но тут же падает обратно, — ох, кружится голова. — Тогда сиди, — Намджун подходит к ним. Он осматривает рану Юнги, хваля Чимина за хорошую работу. Перебинтовывает голову нормально и предлагает ещё воды. Намджун пытается их отвлечь разговорами, рассказывая о том, как десятки раз лечил раненых в неподходящих для этого условиях и все они выживали; о том, что на конференцию он точно опоздал и что награду заберёт его конкурент; о том, что сейчас не сезон дождей и их хотя бы не затопит. Он говорит, не останавливаясь, не делая передышек, перескакивая с фактов на истории и обратно, но вопрос у Чимина всё равно вырывается: — Ты не нашел Джина? — Нет, там… — Намджун невольно переглядывается с Юнги, и Чимин понимает, что они утаивают страшную правду — там все мертвы. Там тела. Большие и маленькие, переломанные и раздавленные. Там кровь и смерть, там то, на что Чимин совершенно не хочет смотреть. — Я нашел только то, что нам будет полезно. Чимин громко всхлипывает и отворачивается, не в силах соглашаться с реальностью.

***

Время имеет смысл только тогда, когда ты его видишь. Видишь стрелки часов, скользящие ровно по кругу циферблата, видишь перескакивающие друг за другом секунды на электронных часах, видишь, как сыплется песок или как меняется тень от солнца. Чимин не видит ничего из этого. Они не смогли найти работающего телефона, часы на запястье Намджуна треснули, а у Юнги слетели, когда его выбросило. Они находятся в какой-то части лесной глуши, где солнце, конечно, попадает короткими лучами, но четкой тени, чтобы определить время, нет. Песок бесполезен. Единственное, что Чимину известно — это то, что приближается ночь. А ночью… ночью в лесу могут появиться те, кто захочет полакомиться свежими телами. Ночью можно замёрзнуть до смерти, ночью можно уснуть и не проснуться. Чимин боится закрывать глаза. Что, если он закроет их, а открыв, окажется один? Если он закроет, а Юнги уйдёт? Если, если, если… — Я хочу в туалет, — от тяжелых мыслей Чимина отвлекает давящий мочевой пузырь. — Я, мне, кто мне… — Если не тревожить ногу, — Намджун подскакивает к ним с ведёрком, — ты можешь встать, а потом облегчиться, вот сюда. Я, думаю, лучше мне тебя подержать, да? У Юнги началась лихорадка. Он лежит завёрнутый во все найденные пледы — не так и много их, потому что у них есть лишь часть самолёта, без носа и хвоста. И при Юнги Чимин мог бы помочиться хоть в штаны, но при Намджуне, будь он хоть тысячу раз доктор… Чимин крепко жмурится и кивает. — Я закрою глаза, давай, обопрись о плечо, — Намджун подхватывает его под талию, помогая встать ровно, — остальное ты сам или мне тут тоже?.. — Сам! — Чимин нещадно краснеет и тянется ладонями к ширинке. Он справится. Это как в общественном туалете, когда кабинка сбоку занята другим мужчиной. Только сейчас этот мужчина держит его за талию и помогает помочиться в ведёрко. Чимин дрожит от смущения и, сцепив зубы, все же убеждает себя, что всё нормально. Ему пришлось терпеть слишком долго и заставить себя держать мочу ещё дольше уже могло быть проблемой. Чимину стыдно, что, струя никак не прекратится, что они одни в лесу и это его миг позора. Чимину неловко, что он не может помочиться сам, что приходится пользоваться помощью. Но все это меркнет перед большим ощущением облегчения. — Спасибо, Намджун, — Чимин застёгивает ширинку и осторожно устраивается обратно на своё место, — спасибо. — Ты сделал бы для меня то же самое, — Намджун похлопывает его по плечу, а после идёт проверять свернувшегося калачиком Юнги. — И для него. Когда происходит что-то непредсказуемое, как сейчас, лучше всего не ссориться, а помогать друг другу. Я надеюсь, если Джин жив, и он в одной из недостающих часте- — Что это? — Чимин слышит причину, по которой Намджун замолкает. И после наблюдает, как быстро и оперативно он находит ракетницу и делает подряд несколько выстрелов. Сейчас темно и шанс того, что их заметят — очень велик. В голове проносятся десятки фильмов, где первые такие сигнальные огни пропускаются поискными группами, но Чимин убеждает себя, что они не в фильме. Он убеждает себя, что всё будет хорошо, даже когда шум вертолёта утихает. И продолжает убеждать, когда видит, как на лицо Намджуна набегает тень. — Может быть, они ищут, где сесть? — Чимин выдавливает из себя жалкую попытку поддержать их и едва не слепнет от направленного в глаза света. — Ах, что?.. — Сколько раненых, сколько выживших? Чимина облепляют с нескольких сторон, как и Юнги с Намджуном. Вокруг всё заливается шумом, светом, вопросами, постоянными спорами и передачей информацией по рации. Чимин успевает уловить, что им повезло, потому что хвост взорвался, успевает крикнуть, что у Юнги лихорадка, но не успевает осознать, что это всё не сон.

***

В палате Чимин проводит не очень много времени. Он подслушал, как похвалили врача, который умело вправил чиминов вывих, но не узнал, что там с Намджуном. У Юнги развилась какая-то инфекция, но её успели нейтрализовать или что-то такое — главное, что сейчас с ним всё нормально, но из-под капельницы его не отпускают. Чимин пересаживается в кресло-каталку, чтобы навестить его. Нашлись, оказывается, ещё выжившие, в других частях самолёта. А в лесной зоне они провели чуть меньше суток, потому что капитан авиалайнера успел передать последние точные координаты перед крушением. Чимину кажется это всё сном. Нереальным, фантастичным. — Привет, — он здоровается с ворчащим Юнги, — как ты, милый? — Хочу домой, — Юнги со вздохом смотрит на капельницу, — а ещё нас обещали навестить Чонгук с Тэхёном. Боюсь этой встречи я не переживу. — Эй, — в палату заходит Намджун, и Чимин безумно рад его видеть. Рядом с ним стоит ещё один мужчина, такой же высокий и красивый. — Я подумал, ты захочешь узнать. Это Джин, и он почти не пострадал. — Привет! — Джин машет им загипсованной рукой. — Так значит, это тебе Джуни помог помочиться? Намджун вспыхивает до корней волос, а Чимин не может сдержать хихиканья. Хорошо, если это будет единственное плохое, что он запомнит после катастрофы.