Vivre et aimer

Я прихожу домой поздно, неловко спотыкаясь в полутёмном подъезде помпезной парижской трёхэтажки. Тут всё немного «слишком»: снаружи старое здание напичкано изысканной лепниной в стиле барокко, внутри – резьбой, орнаментами и потрёпанной временем изысканной мебелью. Как я люблю. Мы как будто живём в декорациях старой французской пьесы и с каждым днём всё больше становимся похожими на её героинь. Дверь с тихим скрипом открывается без ключа, как будто бы бояться в нашем мире совсем нечего. Хотя, наш мир и вправду совсем не страшный – он странный, сложный, даже немного жуткий и для кого-то неправильный, но такой абсолютный и в конце концов поэтичный. Я переступаю порог квартиры с высокими потолками, о которых так мечтала в юности. Мне всегда казалось, что пространства не бывает слишком много, тем более если делить его с ненужными людьми. Теперь мне кажется, что комнатушки на мансарде было бы достаточно, но с тобой. Моих губ касается улыбка – издалека доносятся незнакомые ноты. Ты играешь на фортепиано, которое долго ждало своего часа, много лет пылясь под грудами книг. Я стряхиваю с плеч капли дождя, кидаю пальто на вешалку и крадусь по длинному коридору – тихо, насколько это возможно на высоких каблуках. Мелодия становится громче и отчётливее, а из-за единственной приоткрытой двери пробивается полоска тусклого света. Ты сидишь ко мне спиной на своём любимом, жутко неудобном стуле, наигрывая мелодию одной рукой, в другой держишь сигарету. Дым заполняет маленький островок света, который создаёт вычурная лампа. Куришь, хотя врач настаивал бросить, и сутулишься, поджав под себя одну ногу, хотя я тысячу раз просила тебя выпрямить спину. У тебя идеальный слух, но ты продолжаешь делать вид, что не замечаешь меня, хоть и начинаешь стараться чуть больше – как будто бы я не слышу. Я знаю все твои песни наизусть: эта пока совсем незнакомая, но точно твоя. Ты редко признаёшься в любви, но эти важные слова слышны между строк в каждой песне. — У меня есть ты, у тебя есть я. — ты напеваешь – совсем небрежно, что тебе делать бесконечно сложно, а я как всегда тону в твоём голосе, — Двое против всех. Ты продолжаешь играть, даже когда я обнимаю тебя сзади и касаюсь подбородком копны растрёпанных волос. Замираешь, когда мои горячие пальцы гладят замёрзшие в летней майке плечи – ты никогда не умела прощаться с летом, а мне уже в сентябре всегда хотелось укутаться в тёплый свитер или объятия. Тушишь сигарету в давно допитом стакане, чтобы поймать мою руку. Крепко сжимаешь пальцы, мне почти больно и холодно, но так тепло от взгляда зелёных глаз. На твоих губах остался вкус мятного «Парламента» и горького «Апероля» – такой знакомый, уже давно родной. Я отрываюсь, чтобы закрыть настежь распахнутое окно, на несколько секунд утопая в завораживающем звуке капель дождя, бьющихся о металлическую крышу. Обнимаю себя руками в нежелании отрываться от созерцания прекрасного ночного Парижа. Ты продолжаешь играть, а я укрываю пледом твои замёрзшие плечи, сажусь рядом. Если бы так сделал любой другой человек на земле, ты бы взбесилась. Но ты любишь слушать мои восторженные речи, хотя никогда в этом не признаешься. Ты так редко себя хвалишь, потому что не умеешь, а я могу подбирать эпитеты твоей гениальности бесконечно. — Голова болит на нервной почве. Дождь идёт с утра до ночи, — ты наконец-то смотришь на меня, и мир вокруг исчезает так же, как и семнадцать лет назад. — Падают звёзды, пьяные звёзды, — в твоих глазах бесконечность, я вижу её даже сквозь снова опущенные к клавишам веки. — Говори со мною по-французски. Русский стал предельно узким. Мир вокруг с треском рушится и больно режет осколками, но ты продолжаешь посвящать мне песни, написанные в нашей парижской квартире и целовать меня так, как никто другой не целовал. Я пью твой до нелепости крепкий кофе на балконе и репетирую пьесу перед одним единственным зрителем, каждый день влюбляясь в тебя заново. — Катятся слёзы. — В океан.