we are synchronized, now and forever

— Ким Докча? [Ким Докча просыпается впервые за долгое время.] Его «Вечность» была одним длинным потоком сознания, слившимся со временем. История никогда не спит, так что и он тоже. Он просыпается в тепле. Тепле, таком неузнаваемом, таком, которого нет в том пустом метро. Теплом, мягком, светлом. Перед ним множество лиц. Но он не может разглядеть ни одно, потому что в его глазах тоже печет. [Ким Докча плакал.] — Хён? — что-то дотрагивается до его руки. — Аджосси? — что-то касается второй. Он моргает. Раз, два, ещё, пока зрение не проясняется, и он не встречается глазами со своими товарищами. Они смотрят на него так, будто он самое хрупкое существо из существующих. Будто он может исчезнуть, только моргнув. Может, его унесёт ветром, если они выдохнут слишком сильно или он улетит далеко-далеко, заговори они слишком громко. Они смотрят на него так, будто он самый драгоценный в мире. Он думает, что должен что-то сказать. — Я дома, — всхлипывает Ким Докча. Ким Докча ошеломлен. Он смотрит в пустое пространство между двумя женщинами. — Ради меня? Он провел всё это время в одиночестве ради меня? Ю Сана мягко кивает. — Там? В космосе? Ради меня? Хан Суён раздраженно кивает. — Но, — продолжает Ким Докча слишком тихим голосом, — но вы были счастливы. — О чем ты говоришь? — таращится Хан Суёнг. — У вас было все, — шепчет Ким Докча. — Я позаботился об этом. — О чем, черт тебя дери, ты говоришь? — Вдруг… Что если что-то пойдёт не так? Вы были счастливы в этом эпилоге, вы должны были в нём остаться. Разве… Разве это не так? Они в молчании уставились на него в ответ. Хан Суён прыгает на него, вцепляясь в горло, в то время как Ю Сана бросается вперёд в попытках удержать, она вопит и выкрикивает что-то неразборчивое в плечо Ю Саны, пока Ким Докча потрясено таращится на них широко открытыми глазами. Ким Докча ничему не научился, понимают они. Ким Докча, посвятивший своё существование их счастью. Ким Докче, которому они доказывали, что единственный счастливый конец, который они хотят — тот, в котором есть он, все равно удалось найти способ пожертвовать самим собой. Нет такой вещи — спасти того, кто не хочет быть спасённым. Омурайсу. Вопрос умирает на дрожащих губах Ким Докча прежде, чем он успевает его задать. Как ты узнал? Ким Докча полюбил омурайсу после того, как его жизнь оборвалась в первый раз. Потому что он любил воспоминания о спине матери, возвышающейся над ним, о запахе дома, парящим над плитой. Он любил тогда и любит до сих пор, но тяга к этим моментам жизни была не безвинным утешением, а глубокой до мозга костей жаждой по тому, что было и могло бы быть. Ким Докча любит омурайсу по совершенно неправильным причинам. Как ты узнал? Ю Джунхёк не знал, Ким Докча понимает, что это просто совпадение. Это простое, домашнее блюдо. Конечно, он приготовил омурайсу так же безупречно, как и всё остальное. За исключением одной части. Соусом написано грязное, едва различимое «добро пожаловать домой, хён! ^^». Ким Докча может проиграть эту сцену в голове: Ли Гильён выхватывает бутылку у Ю Джунхёка, Джунхёк хмуро смотрит в ответ, прежде чем смиренно вздохнуть на мольбы ребенка. Знакомая сцена. Слегка дрожащей рукой, Ким Докча погружает ложку в слой яйца, с легким нажимом разрезая его. В ответ из тарелки поднимаются клубы пара, мягким теплом обволакивающие его лицо. Он подносит ложку ко рту, обхватывает ее губами. Рис слегка обжигает, но совсем не больно. Вкусно. Очень, очень вкусно. В глазах Ким Докча расплывается. Голос Ю Джунхёка мягче, чем он когда-либо слышал. — …Ким Докча? Он открывает рот, собираясь ответить, но его мысли тихи. Впервые они не спешат и не разрываются, а просто. Тихи. Ким Докча чувствует, как платок прижимается к его щеке. Рука Ю Джунхёка под ней теплая. Он позволяет слезам течь. Ким Докча слаб. В течение нескольких недель он продолжает то засыпать, то просыпаться. Он никогда не просыпается один. Иногда это Шин Юсын, свернувшаяся калачиком под боком, или Ли Гильён, вытянувшийся в изножье кровати. Иногда — Чон Хивон и Ли Хёнсон, дремлющие вместе на диване, между ними есть небольшое расстояние, но руки всегда сцеплены. Иногда они разговаривают. Сердце Ким Докчи разрывается, когда он узнает, как мир продолжал двигаться в его отсутствие. Как его товарищи отдалились и расходились, а затем снова объединялись в одно целое. Детали нечеткие и бессвязные в его мерцающем сознании, но он чувствует удовлетворение от медленного понимания происходящего. В другое время в комнате тихо: его товарищи продолжают вливаться в жизни друг друга как раньше. Оставался только один человек, с которым он ещё не смог как следует поговорить. Один на один, с открытыми сердцами. Ю Джунхёк, проводящий с ним так много времени, но никогда не тратящий его на разговоры. Ким Докча задаётся вопросом, какие моменты в его жизни он пропустил, но не может заставить себя спросить. Вернее, он вообще не может заставить себя говорить, когда дело заходит о Ю Джунхёке. Не потому, что боится, а потому, что слишком много хочет сказать. Он хочет сказать больше, чем когда-либо прежде, так много, что сам теряется и путается. Он не думает, что сможет начать. Вместо этого он думает, что видит эти моменты во сне. Ему снится более мягкий Ю Джунхёк, тихо наблюдающий за ним. Ю Джунхёк, с новыми морщинами и пробивающимися седыми волосками, но все ещё выглядящий молодым и довольным, таким, каким Ким Докча никогда не осмелился себе представить. Вот почему для него это остаётся сном и он не задумывается, что это могло быть не так. Он поддается, — даже сейчас, — он поддается этой фантазии, окутанной дымкой чего-то настолько успокаивающего и спокойного, что Ким Докча убеждён — этого не существует. Его затуманенный взгляд, всё ещё мягкий ото сна, скользит вверх по седеющим прядям спадающей челки. Всё размывается. — Докча, — рука в шрамах смахивает волосы с его глаз. Ким Докча слишком устал, чтобы вздрогнуть. — Спи. Даже сейчас Ким Докча его не слушает. Он поднимает руку, хрупкую и дрожащую, медленно и изумленно тянется вверх, словно к восходящему солнцу. Он проводит кончиками пальцев по немногочисленным седым волоскам, редким, но поразительно присутствующим на лице, которому не давали стареть несколько тысяч лет. — Красиво, — шепчет Ким Докча, потому что так оно и есть. Они собирают его по кусочкам, как могут. Необходимо время, потому что Ким Докча вернулся к ним в виде фракталов. Эпизоды случаются нечасто, но это бывает. Ли Гильён стал свидетелем первого раза. — Хён, он, он не… — Ли Гильён врывается в гостиную, где находятся остальные, его глаза расширены, безумны и напуганы. — Он… Пожалуйста, он не… Ю Джунхёк немедленно вскочил на ноги. Как и все остальные, после короткого, посланного друг другу испуганного взгляда. Они находят его сидящим на том же месте в кресле, с прямой спиной и аккуратно сложенными руками, с медленным, тонким дыханием и ужасно пустыми глазами. Они, не мигая, следят за потоком вливающихся в комнату людей, окружающие его, словно защищая от всего пережитого. Ли Гильён трясет его за плечи, на что Ким Докча не реагирует. Его ресницы трепещут, губы слегка шевелятся, но больше ничего не происходит, словно его разум потерян за пределами их понимая. Пустая оболочка человека. — Что. Что с ним… — слабо произносит Чон Хивон. — Ли Гильён, что с ним? — А…джосси? — Шин Юсын шепчет, дрожа. — Но я думала… Я думала, что все кончено… — «Я думала, что мы снова сможем быть счастливы» — то, что она не произносит. — Ты в порядке, — отчаянно выдыхает Ю Сана, будто пытаясь убедить саму себя. — Ты здесь, Докча-сси, Ким Докча, ты меня слышишь? Ты здесь? — Ким Докча, это не смешно! — восклицает Хан Суён, её голос в конце становится визгливым. Ю Чжунхёк слепо отталкивает трясущегося Ли Гильёна, обеими руками хватая лицо Ким Докча. — Ким Докча, — выкрикивает он. — Ким Докча, проснись, проснись, ты, чертов ублюдок, проснись! Ким Докча просыпается. С содроганием, вдыхая воздух, всё его тело трясётся с такой силой, что чуть не падает с кресла. Он цепляется за сильные руки Ю Джунхёка, судорожно хватаясь, будто всё падает и падает, даже когда ещё несколько рук тянутся его поддержать. Из него вырывается тихий всхлип, затем ещё один, тихо превращающиеся в сотрясающие рыдания, когда он вглядывается в их лица и прижимается к ним. — Ах, — задыхается он. — Ах, нет, мне… мне так жаль, мне так… Его спутники прижимаются к нему так же яростно, окружая и защищая от всего, что он пережил. Ким Докча вопросительно смотрит на Ю Джунхёка, стоящего перед ними и телевизором со скрещенными руками. — Пора спать, — говорит он прямо. — Не-е-е-ет, — канючит Шин Юсын, обхватывая Ким Докчу за плечи. — Хотя бы дай досмотреть фильм? Ю Чжунхёк смотрит на нее бесстрастным взглядом. — Я видел, как вы только что поставили новый, можешь не использовать это оправдание. — Тебя раскусили, — усмехается Ким Докча. Он мягко подталкивает ее. — Мы можем закончить завтра, хорошо? Обещаю. — Сейчас… — она скорбно смотрит на часы. — Сейчас всего десять. Он морщится. — Ты же знаешь, как остальные взвоют, если я попытаюсь не лечь, — он делает надменное выражение лица. — Как будто я дряхлый старик. Шин Юсын смеется, затем надувается и прижимается к нему еще крепче. Ким Докча позволяет себе погрузиться в объятия, которые намного больше и крепче, чем он помнит. Ах, она действительно выросла. — Эй, — хмыкает Ю Чжунхёк, пугая. — Ладно, ладно, — фыркает Ким Докча, отстраняясь. Он гладит Шин Юсын по голове, как и всегда. — Как я и сказал, завтра. И мы можем посмотреть ещё один послезавтра, а потом послепослезавтра. Я никуда не уйду. Глаза Шин Юсын наполняются слезами. — Ага, — всхлипывает она. Когда она, наконец, расслабляется и уходит, Ким Докча лениво откидывается на подушки. — Может, принесешь мне мое инвалидное кресло? — Я забыл его наверху. Это так поразительно не похоже на Чжунхёка, что смех вырывается из его груди. Он прочищает горло. — Хм. Тогда ты можешь сходить за ним? Ю Чжунхёк смотрит на него. Вздыхает. — Будет легче, если я просто отнесу тебя. Обычно Ю Джунхёк (который безмолвно был назначен контролером его сна, к недоумению Ким Докчи) катил его до подножия лестницы, затем нес его, инвалидное кресло и все остальное в комнату. Учитывая, что после этого он всё ещё спокойно стоит на ногах, это, видимо, не требует особых усилий, что немного раздражает. Мысли Ким Докча так резко застывают, что он забывает ответить. — Так проще, — повторяет Ю Чжунхёк, подходя ближе. Он наклоняется, слегка приподняв руки, словно спрашивая разрешения. Ким Докча чувствует жар на шее от одной только перспективы, поэтому отводит взгляд и просто молча кивает. Ю Джунхёк как-то деликатно заводит одну руку за спину Ким Докчи, другой подхватывает под коленями, медленно поднимаясь на ноги, удерживая его на руках. Ким Докча скрестил лодыжки, сложив руки на животе: удивительно удобно, если бы не оглушительный стук сердца. Немного замешкавшись, он позволяет себе расслабиться, прислонившись головой к широкому плечу. Ю Джунхёк остается бесстрастным, не останавливаясь и не глядя на него. Глаза Ким Докча сами собой поднимаются вверх, словно желая запечатлеть в себе черты лица своего компаньона. Они прослеживают челюсть, профиль. Линии лица, смягченные и расслабленные. Для него это чуждо, но он находит, что не возражает. Проходит ещё несколько мгновений, прежде чем дыхание Ким Докча сбивается, глаза быстро опускаются, а щёки розовеют. Ю Джунхёк чувствует легкое движение и с некоторым замешательством утешительно сжимает руки. Ким Докча смущенно закрывает глаза. Он покачивается в мягком ритме каждого шага, нежась в знакомом тепле Ю Джунхёка. С каких это пор его прикосновения стали такими приятными? Раньше Ким Докча боялся их, ожидая что-то грубое. Возможно, поэтому он всегда старался его раззадорить — так начинались их отношения и он не хотел давать им меняться. Ким Докча задается вопросом, нормально ли для кого-то вроде него чувствовать себя таким довольным. Иногда, когда небо ещё черное, он открывает глаза и видит Ю Джунхёка, сидящего на краю кровати. Глаза Ю Джунхёка никогда не встречаются с его — иногда они смотрят в книгу, освещенную приглушенным светом лампы, иногда — в телефон, а иногда — на мягкое отражение луны, смотря, но не видя: снова погружаясь в призраки старых воспоминаний. В первый раз Ким Докча хотел открыть рот и сказать что-то дразнящее, например, «Ты так сильно по мне скучал?», но желание умирает, так и не достигнув губ, когда их глаза встречаются, и Докча видит в них что-то неразборчивое. Брови плавные, вместо привычных резких линий, веки опущены, словно от усталости, в то время как радужки слишком ярки для изнеможения. И Ким Докча уже не в первый раз чувствует, как внутри него закручивается пустое чувство, что-то большее чувства вины. Он хочет попросить прощения всеми способами, которые ничего не решат: не отмотают назад всё ужасное, пережитое. Для Ким Докчи история этого человека стала и его спасением, и величайшим грехом. И этот избитый, одержимый Ю Джунхёк — побочный продукт всего, чем был Ким Докча. Они жили друг для друга, страдали друг за друга. Их существование было друг для друга и это, пожалуй, самое лучшее и самое жестокое из того, что Судьба могла предложить им, чьи страдания были написаны на звездах. — Заткнись, — говорит Ю Джунхёк в тишине. Мягко, но так полностью прерывая его мысли. Ни единое слово не сорвалось с губ Ким Докча, но Ю Джунхёк все равно видел, как мягкость сна превратилось в жесткость от непостижимых тревог. Ким Докча задаётся вопросом, когда Ю Джунхёк научился читать его так же, как он читает его. Его ночи тихие, но беспокойные. Он часто тонет в отдалении собственного разума и близости мира, который почти разрушил. Но Ю Джунхёк всегда, несомненно, рядом. Тихая константа, предлагающая стабильность там, где потеря Четвертой Стены её пошатнула. Ким Докча может сколько угодно отрицать эту доброту, но он не может отмахнуться от того, как необъяснимо смягчаются суровые черты лица Ю Джунхёка, а глаза, смотрящие на него, становятся нежны. В сердце Ким Докчи всегда есть эти маленькие семена сомнений, гноящиеся и вьющиеся вокруг его сердца, но постепенно он перестаёт бояться этого мягкого Ю Джунхёка. Ким Докча напуган. Он никогда никому об этом не говорит, но ему так, так страшно. Его жизнь кажется слишком хрупкой, чтобы принадлежать ему — будто он стоит на склоне скалы, а все остальные едва находятся в пределах досягаемости. Он не знает, как определить, что принадлежит ему, а что нет, и иногда он боится, что это распространяется на все, что он понимает как настоящее. Возможно, он перестал различать реальность и однажды проснётся, чтобы снова оказаться в своем маленьком, слабом «я» и поймёт, что все это был всего лишь сон. Что для человека с таким большим грехом как Ким Докча не может быть счастливого конца. И когда такие мысли начинают наваливаться, они не прекращаются. Ким Докча все ещё едва держится на ослабевших ногах, несмотря на прогресс, достигнутый под постоянным руководством Ли Сольхвы, он все ещё умудряется запутываться в ногах, лежа в постели и продолжает дрожать, выходя из своей комнаты и врезаясь в противоположную стену. Коридор тускло освещён лишь лунным светом, тишина, как во сне, нарушается лишь его хриплым дыханием, когда он заставляет трясущиеся ноги двигаться вперёд. В поисках чего-то и кого-то, кто сказал бы, что он не должен возвращаться. Он никогда, никогда не сможет никого об этом попросить, но всё, что ему нужно, — это всего лишь один человек, который скажет, что Ким Докча может остаться. Ты настоящий. Ты здесь. Ты настоящий. Ким Докча повторяет себе. Снова и снова. Иногда он перестаёт верить. Ю Джунхёк находит его таким: опустившимся на колени и изо всех сил цепляющимся за комнатное растение. (Ким Докча начал любить этот цвет: он олицетворяет всё, чего не было в холодном метро. Цвет травы, деревьев, жизни снаружи. Он первый, который можно увидеть, выйдя на улицу под солнечным или лунным светом. Цвет мира, к которому он хочет принадлежать.) Он не замечает приближение другого, одетого в тот же полный комплект черного, что и всегда. Ким Докча думает, что тот выглядит немного глупо — словно плавающая в темноте голова, поэтому он немного смеется, прежде чем начинает плакать. Ю Джунхёк не смеется над ним, даже когда Ким Докча этого хочет. Он просто, очень осторожно, опускается на колени, отрывая пальцы от смятых листьев. — Если тебе нужно что-то, что заземлит тебя, — бормочет он, — у тебя есть я. У тебя есть я. — Правда? — прерывисто шепчет Ким Докча. В тоне нет сомнения, только что-то слабое и невинно надеющееся. Ю Чжунхёк ничего не отвечает. Ему не нужно: он накрывает дрожащие пальцы своими, тихо ожидая, пока Ким Докча снова соберётся с силами. Так Ким Докча чувствует жизнь не через природу, а через простое тепло самого дорогого для него человека. Ким Докча начинает любить черный цвет. И так они собирают его по кусочкам. Иногда Ким Докча забывает, что мир всё ещё вращается. Он так надолго погружается в свои мысли, что кто-то возвращает его к реальности, боясь, что у него очередной приступ. С того первого раза они никогда не оставляют его одного надолго. Ему немного стыдно, что о нем так открыто беспокоятся. Он хочет снова почувствовать себя человеком, но не знает, произойдет ли это, когда к нему относятся с такой любовью. Но он не просит их остановиться: боится, что потеряет себя вновь, если останется один слишком надолго. Но чувство времени возвращается к нему, медленно и верно. Ему помогает возможность наблюдать за восходом и заходом солнца. Его дети заглядывают в его комнату каждое утро на рассвете, и всякий раз, когда они видят его улыбку, они врываются, чтобы посидеть или полежать с ним на кровати. Он начинает с нетерпением ждать, когда солнце поднимется выше и он сможет почувствовать аромат чая Ю Саны за углом. Дальше — вечер, и тишина рядом с ним будет нарушаться щелканьем клавиш ноутбука Хан Суён. После — заход солнца, и он знает, что Ю Джунхёк всегда будет его ожидать. Он снова учится разделять дни. — Джунхёк-а. Ким Докча лениво потягивается, перевернувшись на диване. — Хочу спать. Ю Джунхёк снимает наушники, выключая компьютер, и подходит к Ким Докче, протягивающему ему цепкие руки. Он удобно обхватывает шею Ю Джунхёка и хихикает. Ю Джунхёк делает вид, что вздыхает и закатывает глаза, поднимая меньшего мужчину на руки. Ким Докча просто по-детски качает ногами, ничего не говоря. — Мне казалось, Ли Хёнсон сказал, что ты уже можешь ходить. — Мм. Правда? Ю Джунхёк хочет слушать этот мягкий смех вечно. Прочувствовать его снова, как он чувствует сейчас. Он замедляет шаг. Совсем чуть-чуть. Голова Ким Докчи плавно покачивается при каждом шаге. Он прислоняется щекой к плечу Ю Джунхёка, невозмутимо глядя сквозь длинные ресницы. Ю Джунхёк опускает глаза, чтобы встретить его взгляд, и прижимается щекой к волосам Ким Докчи. Они молчат до тех пор, пока Ким Докча не опускается на матрас. Ю Джунхёк натягивает ему одеяло до груди. Ким Докча подтягивает к подбородку. — Джунхёк, — бормочет Ким Докча, медленно моргая. Ю Джунхёк садится рядом. Он протягивает руку, чтобы убрать пряди волос с глаз. — Я знаю. Между ними образовалось невысказанное соглашение, что Ю Джунхёк никогда не уйдёт пока Ким Докча не заснет. Иногда приходится пододвинуть ещё один стул, чтобы тоже заснуть. Иногда — просто сидеть, лаская чужое лицо взглядом, лицо, когда-то жестоко скрытое от него. Он прослеживает черты снова и снова, иногда часами, когда Ким Докча уже спит, а выражение его лица мягко, умиротворенно и спокойно. Красиво, думает Ю Джунхёк. Оно действительно очень красиво. Ю Джунхёк уже давно знает, что то, что он чувствует к Ким Докче, — это любовь. То, что он всегда чувствовал, даже до того, как смог осознать, будучи наивным в этой области знаний. Потребовалось много времени, чтобы признаться самому себе, но это признание было подобно первому вдоху. Ю Джунхёк любит Ким Докчу. Ю Джунхёк любит Ким Докчу. Любит, любит, любит. Однажды, думает он, ему захочется сказать это вслух и позволить Ким Докче услышать. Не обязательно сегодня. Или завтра, послезавтра. Он хочет дождаться подходящего момента, даже если он немного трусит. Конечно, это пугает; он не думает, что этот факт когда-нибудь изменится. Но, тем не менее, это невысказанное обещание не может не успокаивать. Ю Джунхёк хочет не торопиться со всем, что касается Ким Докчи. Делать всё медленно, даже если неэффективно или контрпродуктивно. Потому что ему есть что доказать и себе, и Ким Докче. Что время теперь принадлежит им двоим, что они его завоевали. Они достаточно пострадали от ползающего кругами времени и Ю Джунхёк отказывается жить жизнью, преследуемый им. Он больше не будет бояться. Вместо бега, он хочет взять Ким Докчу за руку и идти. Именно это он обещает доказать себе и Ким Докче. …пинг! Ю Джунхёк слышит звук, которого не слышал уже давно. Он смотрит вверх и там, над ним и Ким Докча, парит маленький синий экран, видимый ему и только ему. Ю Джунхёк смотрит на него, перечитывая слова снова и снова. Снова и снова. Он усмехается. Затем слегка улыбается. А потом начинает смеяться. Ким Докча просыпается, вяло садится и смотрит как на сумасшедшего. Ю Джунхёк продолжает смеяться, будто наверстывая упущенное за все годы. — Ю Джунхёк, что случилось? Ты заболел? — Ким Докча звучит немного испуганно, хватая Ю Джунхёка за руку. Ю Джунхёк не успокаивается. Его плечи трясутся, а губы растягиваются так, что щеки побаливают от странного ощущения. Оно вырывается из самых глубин его души, громко и почему-то очень тепло. Ким Докча тянется к его лицу с широко раскрытыми, недоумёнными глазами, что очень на него похоже. Ю Джунхёк просто накрывает чужие руки своими. Он смотрит в ответ, и его смех переходит в тихие, задыхающиеся смешки, от которых глаза Ким Докчи расширяются и искрятся, а щеки краснеют. Ю Джунхёк вытирает слезы, обхватывает шею Ким Докчи руками и прижимается лбом к другому. Его глаза закрываются, а лицо болит от того, как сильно он улыбался. Я знаю, отвечает он любой звезде, которая ещё слушает. Я уже знаю. Спасибо. [Ваш ■■ — Ким Докча.]