Маленькая ложь

— Мне очень жаль, про-герой Деку, но в палату допускаются только члены семьи, — монотонно повторила медсестра, и Изуку перестал слушать, чувствуя острое желание аккуратно поднять её, убрать с дороги, а потом проломить свой путь в палату к Каччану.       Это было бы так легко!       И тем не менее, эта хрупкая, миниатюрная девушка являлась для него, профессионального героя, непреодолимым препятствием.       И как на зло, атака злодея, во время которой Кацуки как раз и пострадал, серьезно повредила связь и дозвониться до тёти Мицуки и дяди Масару сейчас не представлялось возможным. И ведь совсем недавно Изуку БЫЛ в числе экстренных контактов Кацуки, но тот на время убрал его, пока Изуку в отъезде в связи с миссией, и, очевидно, не успел вписать обратно.       И, казалось бы, нет ничего особо страшного в том, чтобы просто подождать немного в коридоре — совершенно очевидно, что жизни Кацуки ничего больше не угрожает. Его состояние стабильно, и Изуку нет необходимости дежурить прямиком в его палате: тем более что Кацуки сейчас без сознания — отходит после проведенной операции.       Каччану не нужно, чтобы Изуку сторожил его у больничной койки.       Однако дело в том, что это жизненно необходимо самому Изуку. Быть рядом, убедиться, что Кацуки жив и здоров, быть там, когда он очнется.       И всё это разбивалось об сочувствующее, но твердое: только члены семьи.       И что он должен был объяснить этой молоденькой, но явно очень ответственно относящейся к своим обязанностям девушке?       Что да, он и Каччан не связаны кровью, но для Изуку он был семьей практически с детства. Что для их запутанных отношений едва ли вообще можно подобрать определение, потому что… у людей вообще бывают «заклятые» соперники, которым они на регулярной основе доверяют свою жизнь и с которыми они росли почти с колыбели, неосознанно влюбляясь в них еще в том возрасте, когда едва можешь понять саму концепцию романтической любви?       Девушка мягко коснулась его руки, пытаясь не то утешить, не то уговорить пойти домой, и маленькая ладошка показалась Изуку такой чистой и красивой на фоне его покрытых шрамами рук с кривыми, не раз поломанными пальцами, хотя и он, и она, каждый по-своему посвятили свои жизни спасению других.       Неужели он совсем не мог никак её уговорить? — Я его парень, — внезапно произнес Изуку со странным спокойствием и уверенностью, глядя ей прямо в глаза. — Это можно считать семьей? Имею я теперь право войти?       Девушка уставилась на него, теперь выглядя чуть менее уверенной. Она разглядывала Изуку с сомнением, явно прикидывая, насколько можно верить его словам. В других обстоятельствах он бы, вероятно, уже давно вертелся как уж на сковородке, потому что не умел врать совершенно, но на этот раз Изуку только принял самый свой серьезный и героический вид, выпрямляя спину и глядя девушке прямо в глаза. — Не думаете же вы, что я буду вас обманывать, — сказал он строго, с небольшим укором даже, вспоминая все те случаи, когда ему приходилось вести себя авторитетно и уверенно перед простыми гражданскими, чтобы иметь возможность успокоить их или дать приказ, который требовал немедленного выполнения.       Мол, вот он я, большой, взрослый порядочный герой: не буду же я врать вам в лицо!       Не имело значения, что в данный момент он делал именно это самое — врал напропалую.       Трюк, ожидаемо, сработал, потому что девушка заметно стушевалась под его взглядом, а потом и вовсе решительно кивнула. Еще немного возни с бумагами, и Изуку, с накинутым на плечи белым халатом, уже сидел возле больничной койки Каччана, чувствуя, как скопившееся напряжение постепенно покидает его тело.       Он даже почти не чувствовал угрызений совести за свою ложь. Он собирался дождаться, пока Кацуки придет в себя, убедиться, что напарник в сознании, а до тех пор, пока это не случится, быть уверенным, что никто и ничто не сможет проникнуть в его палату. По крайней мере, именно это говорит себе Изуку, устраиваясь на не очень удобном стуле, на котором ему предстояло провести эту ночь.       Подумав, Изуку протянул руку и осторожно накрыл безвольную ладонь Каччана своей собственной, и какое-то время просто сидел вот так, прислушиваясь к равномерному писку приборов и спокойному дыханию Кацуки.       Где-то на середине ночи тяжесть долгого, утомительного дня и непростой битвы со злодеем наконец-то одолела его, голова Изуку стала склоняться к краю койки и он сам не заметил, как провалился в сон.

***

      Утром он проснулся от болезненного щелчка по лбу, а когда открыл глаза, то успел увидеть, как Кацуки отводит руку, почему-то ту, что находилась дальше от Изуку, и откидывается обратно на койку.       Только после этого Изуку осознал, что всё еще сжимает ладонь Каччана, и смущенно отпустил её, торопливо отодвигая стул назад, чтобы создать между ними чуть большую дистанцию, не замечая слегка раздраженного выражения, которое появилось на лице Каччана в ответ на эти его действия. — Тебе наверное нельзя двигаться, — сказал потом Изуку вместо приветствия, украдкой поглядывая на напарника — теперь, когда он находился в чуть менее смущающей позиции.       Изуку машинально отметил, что на лице Кацуки есть несколько синяков, и что свободная синяя больничная рубашка на его теле кажется такой неуместной и странной — особенно когда Изуку сидел рядом с ним в своём потрепанном геройском костюме, но в целом Каччан выглядит пусть и порядком помятым, но вполне здоровым. Доктора и их причуды явно сотворили чудеса, и Изуку просто счастлив, что он пришел в себя. — А твоя задница должна была отправиться отсыпаться после патруля, а не сторожить меня здесь, — заворчал на него тем временем Каччан, чуть более слабым и тихим голосом, чем Изуку привык от него слышать. — Больница, к твоему сведению, под охраной героев, — добавляет он с едва заметным укором в его словах.       И с явным подтекстом: «Не нужно со мной нянчиться». — Я знаю, — пробубнил Изуку, пристыжено.       Он правда знал. Просто иногда с ним случалось такое — ему бывало абсолютно необходимо убедиться в этом самостоятельно: слишком много врагов они успели нажить за свою карьеру, так что Изуку считал, что быть немного параноиком в их положении — вполне простительно.       Наверное, Кацуки тоже знал об этом, потому что он не ругался и не ворчал на него столько, сколько Изуку ожидал от него услышать. На самом деле он вообще ничего не добавил — просто сидел вот так, задумчиво разглядывая Изуку, заставляя того неудобно ерзать на месте. — Что? — не выдержал Изуку, немного защищаясь. — Будешь теперь ругать меня за то, что я пробрался к тебе в палату?       Эти слова как будто привели Кацуки в более веселое расположение духа. — Верно, — протянул он чересчур довольным тоном, для того чтобы Изуку мог чувствовать себя спокойным. — Разве я имею право жаловаться, когда мой парень так настаивал на том, чтобы убедиться, что будет здесь, когда я проснусь? — добавил он затем, в его голосе кроме насмешки было еще что-то неуловимое, но Изуку не мог в точности распознать что именно.       Что-то… игривое. Как будто Каччан был совсем не против самой идеи.       Впрочем, Изуку, вероятно, как всегда принимал желаемое за действительное. Может быть настроение Каччана и вовсе было результатом действия не полностью отошедшего наркоза?       Просто Изуку скорее ожидал, что он будет куда более раздраженным из-за того, что кто-то хоть на секунду мог бы представить, что они вместе. Особенно учитывая то, что небольшое вранье Изуку в итоге могло привести о целой тонне различных слухов, которые Кацуки всегда ненавидел — людская молва сочиняла о них много всякого и без их собственного участия, а тут Изуку, считай, сам подкинул лакомый кусочек стервятникам.       Он смущенно откашлялся, стараясь не тешить себя пустыми надеждами: — Верно, об этом… я тут немного насочинял… — Бессовестно соврал, — поправил его спокойно Кацуки, который, к счастью, совсем не выглядел так, будто его это расстроило. — Бессовестно, — признал тут же Изуку покаянно, теперь думая о том, что ему стоило предупредить ту самую медсестричку не распространять эту информацию на всякий случай…       Кацуки только с деланным осуждением покачал головой и даже цокнул языком. — Подумать только — и это преемник самого Всемогущего? — продолжал он, явно не желая сдаваться. — Опуститься так низко! И как до этого дошел, а? — подразнил он, теперь уже явно наслаждаясь мучениями Изуку, которому хотелось просто провалиться под землю, только бы они поскорее оставили эту тему. — Слушай, я ляпнул не подумав! — взмолился он, не желая терпеть поддразнивания. — Если тебе это так не нравится, то просто скажи, как я могу загладить перед тобой свою вину.       Он упрямо не смотрел на Кацуки, отчего-то чувствуя себя невероятно смущенным, почти униженным, потому что в глубине души знал, что хотя бы отчасти соврал, потому что слишком сильно хотел, чтобы его слова соответствовали действительности, и теперь ему казалось, что Кацуки мог как-то об этом догадываться.       Да и молчание со стороны больничной койки изрядно нервировало. — Не говорил, что не нравится, — наконец-то донесся до него голос Кацуки, и Изуку поднял голову, недоверчиво глядя на напарника — к его удивлению, Каччан выглядел почти застенчивым. — Но если хочешь загладить вину… — добавил он, слегка прищуривается, явно делая вид, что задумывается. — То ты мог бы позволить мне сводить тебя хоть разок на свидание, задрот. Ну или пригласить меня сам.       Он сделал небольшую паузу, прежде чем добавить: — Ну знаешь… чтобы в следующий раз, тебе не пришлось притворяться, чтобы попасть в мою палату.       Его тон был небрежным, на губах Кацуки блуждала насмешливая улыбка, но глаза слишком внимательно наблюдали за Изуку, а выражение лица было слишком мягким, чтобы нельзя было догадаться, насколько для него на самом деле важен ответ.       И Изуку обнаружил, что горячо и торопливо кивает даже раньше, чем успел даже открыть рот, чтобы выразить своё чрезвычайно бурное согласие.       Кто знает, может быть ему стоит начать привирать немного чаще?..