Цвет любви и боли

      Стив задыхается.       Это происходит почти постоянно. Что-то колкое, острое, необъяснимо тяжелое сдавливает его грудь и грозится расплющить и превратить в ничто его жалко ноющее о любви, от любви, без любви, сжавшееся, скомкавшееся в кровяной сгусток сердце.       Это настолько тяжело, что он уже не понимает, как до сих пор это выносит. А еще он практически молит о том, чтобы все-таки его это чувство расплющило — дабы все прекратилось. Чтобы перестать чувствовать.              Но пока он чувствует. И все-все замечает с наблюдательностью маньяка, чтобы потом без конца прокручивать все увиденное в воспаленном, больном сознании.              Салон машины заливает красным светом от загоревшегося красного на светофоре, единственном в Хоукинсе. Вокруг — непроглядная тьма, плотная, похожая на залившие белые поля школьной тетради чернила. Сегодня даже невозможно уловить холодного мерцания далеких, одиноких звезд. Оттого этот миг еще больше пленяет.              Вокруг одна сплошная чернота, в его салоне не включен свет, и этот убийственный красный, расползающийся греховной лужей по ее коже...              Стив действительно не может дышать.       Мгновение застывает, сгущается и затапливает его всего. Сжимает резко набухшее сердце и распирает изнутри. Стив может ощущать, как у него под кожей бурлят... эти чувства. Раскаляются огненно-красными углями, никогда не способными истлеть в тех местах, где ему посчастливилось получить ее касания. Он горит и распаляется до самых глубин, и почти делает последние шаги в пропасть...              Стив абсолютно не в порядке. Он разобран полностью на много-много деталек и только и делает, что существует в ожидании момента, когда его смогут заново собрать. Ему не хватает самого себя, собственных, словно потерянных частей, а еще он часто ловит себя на том, как прикладывает пальцы к груди, в сотый раз думая, когда успел рассыпаться крошечными кубиками Lego Король Стив.              Он водит этими самыми пальцами по рулю. Ощупывает неровную, зернистую структуру. А потом не в силах отвлечь себя этим сглатывает и в агонии оглядывается на пассажирское сидение.              Но разве было до него дела ей, так скучно и устало глядящей только в лобовое стекло? Стив гладит глазами ее совершенную кожу, обычно бледную и словно светящуюся изнутри, но прямо сейчас залитую брызнувшим агрессивным, невероятно притягательным и до одури возбуждающим красным.       Теперь ее глаза в тысячи раз темнее и поглощают его за раз, стоит ей повернуть к нему голову.              У нее в глазах такая же чернильная, абсолютная тьма, как и за пределами его машины. И такое лицо...              О, боже, дай ему сил...              Она слегка пьяна, кажется, еще накурена. Это так чертовски ей идет. Если бы только она сама увидела себя со стороны. Насколько она притягательна и невероятно красива. До боли недосягаема и до зуда под кожей близка.       Насколько она красива...              У нее красная кожа, красные белки. Красные отсветы в волосах. Красные ногти, длинные и тонкие, и, боже, они оставляли бы такие же красные полосы на плечах и спине, когда...              Стив вдыхает. Выдыхает. Думает о Дастине и его беззубой улыбке. О робко просящей помощи с инвалидным креслом Макс. О новом коте миссис Хендерсон, что поставил зацепку ему на свитер — он сейчас в этом свитере. И зацепки там уже нет. Она беспардонно залезла руками к его торсу исправить оплошность, когда Стив глотал пиво, и он почти захлебнулся, когда его коснулась горячность тонких пальцев.              Не думай о ее руках под свитером. Не думай о ее ногтях, царапающих пресс...              У нее самой — красный свитер. С низкой горловиной, огромными проблесками в вязке, через которые видна белая ткань бюстгальтера. Стив думает, будет ли судьба к нему благосклонна настолько, чтобы хоть раз ему довелось застать тот момент, когда она была бы в этом свитере без белья.       Острые ключицы торчат под тонкой шеей. Он так смертельно близок к тому, чтобы дотянуться до нее — трепетно, едва касаясь, провести по этим выступам-жердочкам. Потом — чуть сильнее надавив. А потом — всей ладонью...       Другую ладонь поднять к лицу. Огладить скулу. Положить свои слишком толстые в костяшках, слишком грубые пальцы на ее губы. На темно-красную помаду...       Она красит губы кровью его сердца. И так легко улыбается ими — Робин, Дастину, продавцу мистеру Маппету, когда покупает газировку. Ему самому. Боже, даже ему...              Этот извечный красный... Захотел бы он, чтобы он исчез из его жизни?..              ...погладил бы ее накрашенные губы, собрал бы подушечками пальцев ее цвет и вкус, гладил бы долго и медленно, и сладко, пока она не обнажила бы передние зубы, чтобы он мог большим пальцем дотронуться и до них.       И он бы прикоснулся к ее губам своими. Он бы хотел сделать это медленно и тягуче, но вряд ли бы смог. Набросился бы со всем пылом и чувством, словно к единственному источнику воздуха, и если бы ему сказали, что он находится на издыхании жизни, он бы бросился всем существом к одной лишь ней.       Зацеловывал бы скулы, веки, ровный нос. Чмокнул бы выступившую от улыбки очаровательную ямочку на левой щеке. Родинку на шее, прямо в изгибе челюсти. Запоминал бы все выражения ее лица — и главным в его жизни навсегда и бесповоротно стало бы то выражение, когда бы он доставил ей в полной мере лучшее из всех удовольствий.              Стив знает, что она собрала бы его заново — так, чтобы больше не болело. Он знает, что эта теснота, сдавливающая его всего изнутри, отступит и растворится. Он знает, что обретет то чувство свободы и полноты, за которым он гонится и которое все не может догнать в желании быть нормальным. Он будет гореть рядом с ней, а не сгорать в гору пепла.                     С заднего сидения доносится сдавленный храп. Тихий, почти незаметный. И он точно-точно должен бы пронестись мимо Стива в его задурманенном мечтами трансе. Но он услышал... От самого себя на мгновение затошнило.              С чувством вины и колоссального стыда он смотрит на сладко сопящую Робин, укрытую сверху второй курткой. Ее курткой.       Быстро переводит взгляд на переднее, соседнее сиденье. И сдерживаемый вой раздирает ему горло.       Она так смотрит на Робин — с такой нежностью и заботой...              Она любит Робин.              В этом нет никаких сомнений. Она всегда касается ее. Приобнимает за талию, когда Робин в очередной раз сгибается над плитой, желая продемонстрировать всем свои кулинарные способности, которые, честно говоря, хромают на обе ноги. Целует в сгиб шеи.       И в губы. Конечно, в губы целует тоже. Обхватывает ее щеки своими теплыми ладошками и улыбающимися губами, выкрашенными в кровь его сердца, целует его лучшего друга.              Вот! Вот, говори себе это почаще...       Лучший друг.              Стив зло выдыхает и отворачивается к боковому окну. С силой впивается зубами в губы, ощущая, как почти начинает трястись в припадке.              Думай о потускневших в слепоте глазах Макс. О рыдающем Дастине. О сраных демопсах. О покореженном Хоппере.       Боже, как паршиво. Разве может быть человеку настолько паршиво?       Думай о трясущихся ногах Оди, изможденной от битвы. Думай о поедающих твою плоть летучих мышах. Думай об Эдди, сукином сыне, Мансоне. Думай о его последней ухмылке.              Думай о Робин. О прекрасном и единственном, лучшем друге. Думай о том, как блестят ее глаза рядом с ней. Как взволнованно она всегда говорит о ней. Как задорно и некрасиво заливается сплошным румянцем, вспоминая про себя вечера и ночи с ней.              Отчаянно и совершенно жалко Стив глядит на нее вновь. Она все так же залита красным и безумно красива. Омыта кровью его любви, чтобы дарить свою любовь совсем не ему.              Думай о Робин...              Он, блядь, думает о Робин. Он рад, что она счастлива. Рад, что она любима. Но, боже...              Он не может ненавидеть себя за то, что пылает в тех местах, где его дружески касаются. Что не может не быть одержимым и больным от любви.       Он не может ненавидеть себя за то, что завидует своему другу, а еще за то, что все чаще представляет, как вместо него страдала бы Робин, пока он сам был бы любим.              Сегодня он снова будет изнурять себя бесконечными сожалениями; пустыми, совершенно глупыми детскими мечтами, которые никогда не сбудутся; беспорядочно и неустанно тянущейся к члену рукой, пока другая будет приложена к лицу, как дыхательная маска, от которой все еще будет пахнуть манящим парфюмом после прощального объятия. А завтра будет стойко держать себя на ногах перед Робин, внутренне сгорая каждый раз, когда поцелуй губ цвета его страданий в очередной раз будет подарен не ему.              — Стив?..       Ее голос хриплый и низкий. Стив крупно, лихорадочно вздрагивает, навсегда запоминая свое имя, произнесенное так.              Думай о демопсах. О влажных от слез страха глазах Уилла. О сломанной ноге Дастина. О ползающих противных лианах, душащих его во сне, обретающих в его больных снах запах — ее запах...              Ее запах...              Он бездумно наклоняется к соседнему сиденью...                     Глаза режет противная зелень. Стив морщится и растерянно моргает.       Свет светофора сменился. Стив не знает, благодарен ли он этой случайности или готов ее проклясть.       Ее глаза абсолютно бездушные в свете зеленого — или просто когда смотрят на него...       Она вдруг резко кажется ему другой — холодной и высасывающей из него жизнь. Но он бы позволил ей допить его до дна за одно лишь мгновение своего обладания над ней.              Машина двигается дальше, колеса мягко шуршат по асфальту. Ее острое колено торчит из-под короткой юбки, а внутри Стива горячо от нехватки воздуха и доводящего до безумия вожделения.              Думай о разверзающейся и раскалывающейся под ногами земле. Думай о разбитом потерей Дастине. Думай об очнувшейся из долгого сна рыдающей Макс. Думай...              ...о бесконечно красных отсветах на длинных волосах. О залитой оттенком его боли идеальной коже. О пьющих из него всего его кровяных губ, которые сегодня его друг, — его лучший и единственный друг, — будет целовать, и которые будут ему вежливо улыбаться завтра.       Думай о красном на красном.       Думай, каково было бы быть любимым ею в ответ, чтобы что-то колкое, острое, необъяснимо тяжелое, что сдавливает его грудь и грозится расплющить и превратить в ничто его жалко ноющее о любви, от любви, без любви, сжавшееся, скомкавшееся в кровяной сгусток сердце, наконец, отпустило его.       Что за ничтожество Стив Харрингтон, если он желает, чтобы это что-то вместо него ощущала бы Робин?              И ничтожество ли Стив Харрингтон, если не может дать никаких гарантий, что не сделает шаг в пропасть, если за ним будет возможность из разобранного стать собранным?..