Паймон устала…

Паймон ёжится, поджимая пальцы ног, поставленных на стул, избегая холод, идущий по полу из открытого балкона. Закрывать не хочется. Зима была самой обычной. Холодной, даже нет, скорее леденящей. Самую душу.  Право, об этом никто не узнает. Душа Паймон закрыта на сто замков от любопытных глаз, а вот на лице всегда яркая беспечная улыбка, наивная, как у ребёнка. Ей подходит, с её ростом, телосложением, и круглыми чертами лица.  У Паймон на лице – улыбка, задорная, заразительная, как её рвение везде и всем помочь. Паймон первая среди тех, кто движ предложит, и ещё более первая среди тех, кто на движ запишется. Носится туда-сюда со своей ослепительной улыбкой, а когда устаёт: злится, дует щёки, кричит и топает «по-детски».  У детей, как известно, проблем не бывает, вот и у Паймон не было. Даже тревожащие сообщения в телефоне, одно за другим звенящее уведомлениями не проблема. Гань Юй переживает за Кэ Цин, которая снова зарылась с головой в работу, мало спит и ещё меньше ест, и что надо помочь как-то, может подсказать что-то от бессонницы. Паймон предлагает спросить Альбедо, но тот пьёт таблетки по рецепту от врача, это другое. А Сяо грубит, что просто надо перестать всё на себя взваливать и бессонница с отсутствием аппетита сами собой отпадут. Паймон тихо хмыкает. Сяо говорит… Пишет так, будто бы это очень легко – перестать взваливать на себя кучу дел. А сам-то.  Вообще-то, она сегодня дико устала. И переживания о Кэ Цин с Гань Юй в её список дел не входило, но теперь уже от этого не отделаться, хочется помчаться в ЛиЮэ и самой провести лекцию о важности здорового сна и правильного распорядка дня, но Паймон сейчас в Снежной. Сидит на кухне ковыряет желе чайной ложкой. А сама думает, что чужие переживания точно так же ковыряют ей мозги. Тоже чайной ложечкой.  А ещё ей холодно, и хочется лечь и укрыться тяжеленным одеялом с головой. Спрятать свой усталый мозг от чужих чайных ложечек, и наконец-то перестать думать о них всех. Куда-нибудь уйти и продолжить пялиться в стену, устало, но хоть с намёком на попытку отдохнуть. В спальне, правда, покой найти не получается. Только тихо плачущую в подушку подругу.  — Люмин? Ты в порядке? Что случилось?  Люмин задыхается, икает, шмыгает носом, но на Паймон не оборачивается, будто не слышит. Слышит, конечно, просто не хочет отвечать, или не знает что.  Паймон это её состояние хорошо знакомо. Она садится рядом, старый матрас под ней грустно скрипит, но обе девушки игнорируют это, а Паймон кладёт ладонь на полуголую спину подруги, и гладит, утешает. Не знает почему, только догадывается, опять Люмин с братом повздорила, и как они только умудряются до слёз через телефон ругаться…  Люмин больше не говорила с ней во время слёз, у неё болело горло и голова, она это поняла ещё давно, когда впервые разревелась у Паймон на глазах о том, как устала всем помогать, и что ужасно хочет, чтобы кто-то уже помог ей, чтобы кто-то дарил желанное тепло в ответ, а не только улыбался благодарно, принимая помощь, в которую Люмин всю душу вкладывает. (Потому что Итэр больше не рядом, а может и никогда больше не будет.) Паймон понимала лучше, чем хотелось бы.  Она обещала, что всегда будет рядом, что Люмин всегда может ей довериться и всё-всё рассказывать, и что Паймон даже с этими «всеми» помогать будет, а сама уставала неимоверно. Она уставала слушать Люмин, уставала раздавать другим советы, которые никто не слышит, потому что у лице на Паймон улыбка глупая, детская, доверия не внушающая, а злость и раздражение того более казались несерьёзными. Холодными вечерами Люмин, нарыдавшись, устало засыпала, золотые волосы рассыпались по подушке, и она тихо сопела наполовину забитым носом.  Паймон этими вечерами сидела на кухне, буравя стену взглядом до ужаса усталым. Правильнее сказать всем известным матерным словом, но Паймон девочка воспитанная и не матерится, даже когда Аяка мозги ложечкой выедает своей бесконечной болтовнёй, когда Сяо делает то же самое чуть ли не поварёшкой своими огрызаниями в их сторону и ворчанием про то, что он их не достоин. Может, правда не достоин, но Паймон такое вслух не говорит, говорит, что Сяо глупышка и улыбается по-доброму, мол, смотри, любви все достойны, всё хорошо будет! Паймон прекрасно знает, что у неё голос от эмоционального возбуждения становится оглушающе пищащим, что выглядит она нелепо в этих заколочках и розово-белом диапазоне цветов одежды. Что за спиной у неё она не солнце, как Люмин, а её вечная-немного-раздражающая-спутница. Это… Грустно. Паймон печально размазывает дешёвое желе по стенкам пластмассовой упаковки.  Люмин солнце. Люмин все любят. У Люмин есть Паймон.  У Люмин сердце доброе, лёгкое как перо, а душа тяжёлая, там копятся все страхи, все обиды, все тайны и мысли, которые она даже брату не доверяет, только Паймон.  А Паймон устала дико, Паймон за чужую душу ответственность брать не хочет, но по-другому уже не получается. Даже если ей страшно и она устала. Даже если на самом деле Паймон каждый раз, когда ей открываются, хочется испуганно кричать и убежать, чтобы никакой ответственности, чтобы оставили в покое – она остаётся, улыбается, поддерживает. Потому что у Паймон на лице улыбка. Задорная, заразительная.  И никак иначе.