Проблемы зрительного нерва

— Держите голову ровно. — Юджи сматывает бинты с головы Годжо, стараясь не обращать внимания на кровавые потёки, аккуратно придерживает его за неожиданно колючую щёку. Даже тут волосы белые. Бинты он бросает на кровать рядом. Обрабатывать раны своего сенсея было странно. Юджи привык делать это с собой, с Мегуми, парочку раз с другими людьми. Сегодня Сёко нет на территории техникума, поэтому за Годжо теперь наблюдает он. Смотреть на открытое лицо похоже на таинство, очень сокровенное, позволенное лишь единицами. А ещё можно прикасаться. Без бесконечности. Просто к коже. К тонкой коже — с просвечивающими венами, с нездоровой бледностью. Его сенсей теперь бумажный, такой же хрупкий. — Сейчас может быть больно. — говорит Юджи и видит, как губы напротив кривятся в усмешке. Это остаётся без комментария. Итадори аккуратно убирает марлевые салфетки от пострадавшего глаза. Годжо морщится, но веки так и не раскрывает, остаётся сидеть на месте, практически идеально смирно. — Вы молодец. Юджи кидает марлю к кучке бинтов. И осматривает лицо сенсея. Оно вроде расслабленное, но что-то все равно не так. Может, общий изможденный вид не вяжется с этой "расслабленностью". А может, кровоподтёки и болезненно-красная кожа вокруг глаза подталкивали на сомнения. Юджи аккуратно протирает влажной ваткой половину лица. Осторожно, чтобы не сделать ещё больнее, не задеть ничего лишнего. Это похоже на ожог и выглядит странно. Не-при-выч-но. Как нечто чужеродное и абсолютно немыслимое, на контрасте выделяющееся ещё сильнее. Как пятно грязи на белоснежной футболке. И Юджи не нравится такое сравнение. Потому что шрамы в их работе — неизбежность. И подобное случается, травмы здесь это признак роста. Но это больше похоже на оправдание, в которое даже сам Юджи не верит. Не ему говорить красивые речи. Он сам ненавидит свои шрамы. Годжо открывает оставшийся глаз и смотрит куда-то глубже души Юджи, глубже вредного Сукуны. По ощущениям, в Юджи спрятали секрет большого взрыва и Сатору, только что смог его рассмотреть. — Юджи, — пауза. И Итадори отстраняется для удобного разговора. Голос сенсея звучит осторожно, словно дальше будет сказано что-то дикое. — Если тебе противно, я… я могу сам. Короткая заминка всё выдаёт и даже не становится обидно за сомнения в своей персоне. Юджи встречается взглядом с Годжо и улыбается, укладывая руки тому на шею, нежно касаясь кожи. — Мне не противно. — он знает, что у Годжо проблемы. Они были и до этого, но теперь он лишился защитной спеси. Он стал очень беспокойным. Годжо буквально ест его взором, рассматривая лицо. И Юджи хочется закрыться, хотя бы ладонью, но он продолжает смотреть. Смотреть на разделённое лицо своего сенсея, своего близкого, своего партнёра.

Белые ресницы, пышные и красивые. Радужка инкрустированная кристаллами холода и сейчас слегка блеклая. И нежная тонкая кожа с просвечивающими капиллярами.

Словно кусок выдранный с мясом, немножко цепляющий бровь. Без намёка на светлые волосы, только заживающая рана. Оплавленное и закрытое веко. И Юджи не против. Такое случается. Во взгляде Годжо что-то светлеет, а в выражение лица разглаживается. Он шуршит талисманами, повязанными на руках. И опускает ладони на запястья Юджи, обнимает длинными пальцами, пуская по телу волну дрожи прохладным прикосновением. Годжо смотрит Юджи в глаза и его взгляд словно впервые за все недели выглядит чистым и осмысленным, наполненным и практически прежним. — Юджи. — говорит Годжо и смотрит так, что появляется привычное давящее ощущение наблюдения. И Юджи радуется этому чувству, как тому, чего он очень долго был лишён и чего очень не хватало. — Забинтуй мне оба глаза. — Годжо сильнее сжимает запястья в своих руках и произносит тяжело, словно слова острые и дерут горло: — Я сейчас не хочу ничего видеть. Только чувствовать. — Вы уверены? — Юджи выводит круги пальцами на затылке Сатору, касается тёплой кожи, приглаживает отросшие волосы. Сенсей морщится, выдаёт свое напряжение, свои сомнения, но всё равно кивает. И Итадори знает, что это тяжело и опасно. Без взгляда, как без парочки конечностей, а может и ещё хуже. И Итадори помнит, что происходило первую неделю после выхода. Он видел всё это только мельком. Годжо отказался видеться с кем-то кроме Сёко. И Юджи не уверен, насколько хороша эта идея сейчас, когда прошло чуть больше двух месяцев. — Если… вам станет плохо, то я сниму повязку. — Да. — Годжо кивает и через силу разжимает свою хватку, следит, как Юджи возвращает руки к себе, как на его запястьях плавно исчезают светлые пятна. — Прости, если я наставил тебе синяков. — Ничего. Это странно, хотя больше неожиданно. Всегда казалось, что Годжо хочется смотреть, быть до ужаса всевидящим. А сейчас, частично лишённый этой привилегии, обвещанный сдерживающими техники талисманами, он уже выглядел более спокойным. И это не было похоже на смирение, это ощущалось как затишье, как абсолютный штиль. Годжо никогда не был похож на смирение. Даже когда его вытаскивали из куба, даже когда он сопротивлялся лечению. Он был похож на жгучий яд и калёное бешенство. На что угодно, кроме молчаливого согласия со своей судьбой. Тогда Юджи это нравилось. Сейчас Юджи слегка устал от этого. Они все устали от всего. Юджи придерживает Годжо за подбородок, поворачивая его повреждённой стороной к себе, аккуратно намазывает заживляющей мазью. Теперь в палате пахнет какими-то травами и чем-то чисто больничным. Годжо от этого морщится. — Достало уже. Я пахну как аптека. — он делает гримасу явно говорящую об отвращении и пристально следит, как Юджи берет ещё немного мази из стеклянной баночки. — Обратная техника справилась бы лучше. — Годжо-сенсей, вы же знаете, что обратная техника это не исправит, она может только поддержать восстановление. — Итадори смахивает мешающую белую чёлку. — И вам пока что придётся пахнуть как аптека. Юджи улыбается и, вытерев руки от мази, открывает упаковку бинтов, делает всё скорее на автомате, не особо вникая в свои действия. Это заученно до идеала, это просто и всем известно. Он прикладывает марлевую салфетку, убирает со лба чёлку и обматывает бинтами, накрывая оба глаза. Годжо не двигается, позволяет лишать себя зрения. — Завтра нужно будет снять бинты, как минимум на день. — Юджи закрепляет их, смотрит, что нигде ничего не выбилось. — Чтобы подышало? — по тону в голосе понятно — Сатору вопросительно выгибает бровь. В словах чувствуется ирония. И дождавшись тихого "ага", он продолжает: — Сёко говорила что-то подобное. — Значит тем более. — Юджи приглаживает волосы Годжо. Из-за бинтов они торчат, как когда-то из-за маски, но сейчас пряди отросли и падают под своим весом, спокойно ложатся назад. Юджи улыбается и плавно отстраняется от Годжо, его не удерживают на рядом, но он видит, как напрягает Сатору возможность остаться в темноте, без опоры в его лице. Он видит, как Сатору внимательно и сосредоточенно прислушивается к его движениям, пока Юджи относит лишнюю марлю в мусорку, пока убирает мази и бинты в аптечку, пока проверяет закрыты ли окна. Пока выключает в палате уже не нужный свет. — Ты же уйдёшь сейчас? — спрашивает Годжо, стоит Итадори остановиться рядом с кроватью, и тут же осторожно протягивает вперёд руку. Движение плавное и боязливое, наверное. Для Годжо сейчас вокруг сплошная темнота. Ориентиром служат только звуки. Наверное, это как продираться через густую жижу чёрную и неприглядную, как ночью заходить в болота, зная, что по илистому дну разбросаны ржавые гвозди и прочие человеческие следы. Юджи, не медля, берёт Годжо за протяную руку, сжимает прохладную ладонь в своей тёплой и этот контраст пугает. У Годжо всегда были тёплые ладони. Такие, что оставляли отпечатки на коже даже через одежду. Юджи оглаживает выступающую косточку на запястье, случайно задевает повязанный талисман и возвращается пальцем на ладонь. Он смотрит на Годжо и по спине бежит холодок. С завязанными бинтами всё стало более привычным и стали так заметны изменения. Они словно так и кричат: обрати на меня внимание. У Сатору заострились скулы. И Юджи готов поклясться, если залезть под одежду — он сможет пересчитать все его рёбра. Но Юджи боится. Даже просто касаться Годжо страшно. После самого освобождения они не касались друг друга больше месяца. Они разрешили и смогли сделать это только две недели назад. Годжо самому касаться других было страшно. Сам он, кажется, заключил свою тактильность вместе с техниками. Сёко говорила, что он страдал от гиперчувствительности. А, возможно, продолжает даже сейчас, только скрывает. — Я не уйду. — говорит Юджи и радуется, что с языка так и не срывается проклятое "пока что". Казнь так и не отменили. — Хорошо, — Годжо выдыхает и сплетает их пальцы. — Я знаю о чём ты думаешь. Я не позволю этому случится. — Но- — Молчи, ребёнок. Я, — короткая пауза. — Я не потерял ни одной своей техники. — Годжо делает пугающее выражение лица и договаривает, обводя свободной рукой палату: — Это только временно. И меня уже ничего не держит от парочки убийств. Юджи передёргивает и Сатору это чувствует — он не отнимает руку, продолжает уверенно держать. Юджи знает, что он не возьмёт эти слова назад. Юджи пугается, что в его душе — или хотя бы в том, что от неё осталось — ничего не тревожится. Его это вообще не задело. Его просто передёрнуло по привычке. Ему плевать. Он боялся этого осознания. Он бездумно отодвигал эту мысль подальше и только сейчас это окатило. Годжо перебирает его костяшки, касается пальцами кожи на них и всё очень осторожно. — Сенсей? — Юджи, — говорит Сатору, поднимая голову. Его голос такой непривычно нежный. Итадори так давно его не слышал. — Ты уверен, что хочешь сказать это сейчас? Подожди когда я избавлюсь от талисманов. До этого ещё немного. Скажи мне всё, когда я смогу с этим что-то сделать. Юджи кивает и, опомнившись, отвечает: — Я скажу. Я не забуду этого. Годжо улыбается ему и улыбка выглядит неожиданно искренней. Он плавно выскальзывает из хватки Юджи, но не прекращает касаться — ведёт по ладони кончиками пальцев, по запястью, касаясь подушечками и, как завершение, обнимая ладонью предплечье. Это странное и незнакомое чувство. Юджи редко сталкивался с домогательствами, но почему-то в голове мелькнула мысль, что его сейчас облапали. Словно не стало того пристального взгляд, пронзающего льдистым голубым. Словно перестали существовать и все те моменты, когда наблюдение Годжо ощущалось даже через стены и километры. Оно просто испарилось, осталось только намёком. Оно изменило свою форму. Юджи только что в полной мере понял это. Годжо осмотрел его прикосновением, перевёл своё дикое внимание в касание. И это пробежало разрядом по телу, осело где-то в пояснице сладким ощущением. — Сатору? — Юджи укладывает свободную руку ему на шею, на тонкую кожу. В ответ: внимательное поглаживание по предплечью. Там, где проходит бугорок шрама. Юджи не чувствует этого, просто знает где лежат его боевые метки. Годжо любит к ним прикасаться. Итадори закрывает глаза и перед ним предстаёт приятная чернота. Он может избавиться от неё, когда только захочет. Но не сейчас. Вот рука Годжо, держащая его. Вот касается его кожи на шее. Слышно тихое дыхание, как шуршат талисманы на руках и очень слабо — звуки улицы. Но это где-то там, очень далеко отсюда. Итадори открывает глаза и спрашивает: — Вам нравится не видеть? Годжо стискивает его предплечье и отпускает, откидываясь назад, падая спиной на кровать. Ему нельзя так — последствия сотрясения прошли полностью только недавно. Итадори молчит. Смотрит, как Годжо сжимает в пальцах белые простыни и глубоко дышит. Ему сейчас наверняка страшно, без живой и верной опоры рядом. Он шумно выдыхает и истерично хихикает. — Да. Это прекрасное чувство. — он выглядит задыхающимся. Юджи не двигается с места, но внутри все ждёт рывка вперёд.— Я-, я так боялся этого, но это так охуенно. — Сатору расслабляется, отпуская простыни и ложится на бок, смотря туда, где должен стоять Юджи. И шепчет одними губами, практически без звука: — Я буду скучать по этому, когда с меня снимут талисманы. После того как почувствуешь это… очень не хочется возвращаться. Юджи нечего ответить. В голове оглушающе пусто. Хочется сказать что-нибудь матное. — Ты не поймёшь меня. Никто, наверное, не поймёт, — продолжает Годжо. — но так прекрасно, не чувствовать всего этого. Юджи аккуратно садится на кровать и Сатору тут же находит его на ощупь, сжимает пальцами бедро. — Мне хватает одного глаза, вместо шести, — Годжо теребит ткань штанов Итадори. — Я чувствую, что разрушил всё своим желанием. Жить без техник — слишком необычно. Похоже на катарсис. — Вы ничего не разрушили. — Разрушил. И чересчур много всего. Я заслужил это лишение. — его голос твёрдый, в нём кроется что-то древнее и больное. Сатору переворачивается обратно на спину, освобождая половину кровати. — Ляг рядом. Пожалуйста. И Юджи слушается, не может не послушаться. Кажется, Годжо не говорил так много с того момента как его распечатали. Это так странно, говорящий Годжо это что-то из старой привычной жизни. Юджи ложится, устраивается на подушках, ждёт, пока Сатору устроится у него на груди. И как островок спокойствия — маленький кусочек знакомых вещей. Годжо утыкается носом куда-то ему в изгиб шеи, задевая щетиной нежную кожу, посылая стайку мурашек по позвоночнику, и кладёт ладонь Юджи между рёбрами, туда где отчётливо чувствуется ритм сердца. Это припечатывает к месту. Ладонь кажется теплее, чем раньше. Итадори запускает руку в бесцветные волосы. Мягкие, все ещё мягкие. — Вы сделали всё, что могли. — шепчет он в пустоту, смотря на потолок. Слова лишены цвета, словно это обращение к любому, кто услышит. Его Сатору усмехается в шею. — Я мог стараться и лучше. — Годжо закидывает на Юджи ногу, прижимаясь ближе. — Спи и не думай. Ты тоже много сделал. Юджи чувствует, как биение собственного сердца разбивается об руку Сатору и возвращается обратно. Юджи чувствует привычное внимание. Как от пристального взгляда.