Сон и пединг

— Дост-кун, ты даже не представляешь, что я… — громкий голос в начале предложения постепенно превратился в шепот. Перед Николаем предстала достаточно странная картина. За все время, пока Гоголь знаком с такою персоною, как Федор Достоевский: демоном и королем преступности в России, главной занозой в заднице всех эсперов Йокогамы, да и всей Японии, он ни разу не видел, как тот спит. Брюнет всегда занят работой, даже ночью, пока адекватные люди спят. Как говорится: “зло никогда не дремлет”. Пытаясь переварить информацию о том, что Дост-кун все-таки человек с физиологическими потребностями, Николай тихонько прошел к двуспальной кровати. На нем не было его привычного клоунского костюма — только большая растянутая футболка, удачливо спизженная у ныне спящего человека, и домашние штаны в черно-белые полосы. Коля тихонько присел на край постели, пытаясь не разбудить брюнета. Федор полулежал, опершись на стенку, а в его руках покоилась книга, которую тот видимо читал перед отключкой. Волосы спадали на лицо, а через приоткрытые бледные губы проходил воздух. Гоголь тихонько убрал книгу, какая-то русская классика, и положил ее на прикроватную тумбу. Он буквально упивался видом такого беззащитного Достоевского, хоть бери нож и сонную артерию перерезай. Федор не засыпал даже тогда, когда укладывал уставшего Колю, ведясь на пожелания блондина полежать в обнимку, после всегда уходя за компьютер. С одной стороны, Николай не хотел разрушать идиллию Дост-куна, но с другой, жутко хотелось его затискать до смерти. Все также пытаясь не потревожить, Гоголь одним коленом переступил через вытянутые ноги и уселся на бедра собственного парня. Он молился всем богам, которых только знал, чтобы Федя не проснулся и не наорал, но тот никак не отреагировал на дополнительный вес. Коля хоть и был этому рад, но задумался сколько не спал Глава “Крыс Мертвого Дома”. Сам блондин не раз пытался затащить его в постель, однако Достоевский стойко выстаивал перед всеми истериками партнера. Николай прильнул к замерзшему телу напротив (нехрен открывать окно нараспашку), кладя голову на чужое плечо и утыкаясь носом в шею. Его руки нежно обвились вокруг талии Федора, скрытой под футболкой, после того как укрыли их двоих зимним одеялом. Дост-кун повел головой, натыкаясь на белую копну волос. Николай понял, что боги явно не существуют. Федор замычал и ответил на объятия, скрещивая ладони за спиной парня, к сожалению, немного путаясь в распущенных длинных локонах. Блондин зашипел, чувствуя, как кожа головы заболела и поменял угол наклона. — Ммм… — Достоевский прижал Гоголя насколько сильно, насколько только могло его сонное тело, — Коль, ты что-то хотел? Охрипший от сна голос парня, хлестанул по ушам Николая. Он опять разрывался, поскольку не мог сказать это очень сексуально или больше мило. Федя придвинул Колю еще ближе — они могли бы слиться в одно целое. Гоголь немного ахнул, ведь парень сделал это достаточно резко. — Дай-ка подумать, — Коля мягко и невесомо поцеловал худую шею, — я хотел рассказать анекдот, который прочитал в старом сборнике, но ты спал. — И ты решил залезть на меня? — Федя сонно приоткрыл глаза и залез под чужую футболку, грея лапки. От контраста горячей кожи с ледяными ладонями блондин выгнулся, кивнув в плечо возлюбленному, — Расскажешь, что за анекдот? Гоголь сел прямо, чуток поерзав на любимых бедрах. На его лице покоилась улыбка шута, которую видел каждый убитый Колей человек: “Конечно! Короче, непринципиальный священник начал проповедь словами «Хотите - верьте, хотите – нет»”. — Николай начал истерически смеяться и, вследствие, все сильнее елозить. — Мда, — Достоевский смотрел на партнера с каменным лицом, в конце концов закатив глаза, — Ты главное перед верующим смертником такого не говори, а то мало ли засмеется — в ад попадет. — Спасибо за идею, Дост-кун! — Блондин почувствовал, как Федор переместил свои руки на бока, сильно их сжимая, словно пытаясь придержать туловище непутевого клоуна, — Что ты делаешь? — Николай покраснел и сжал плечи любимого партнера, сильнее отодвигаясь, но сделать ему этого не дали. — А ты? — все так же смотря на Колю с покерфейсом и заспанными глазами, — Если ты будешь дальше так ерзать, я ведь могу возбудиться. У Гоголя пропал дар речи. Несколько секунд он пытался рассмотреть какую-то искру шутки или манипуляции в радужках напротив, но он лишь видел серьезность и последствия сна. Но после на его лице появилась игривая ухмылка. Тот наклонился к лицу любимого, выдыхая в его губы: “Тебе же вроде не 15 лет, чтобы мучаться от утреннего стояка” — Та я им и не страдаю, если только по моим личным апартаментам не разгуливают всякие шуты, — Федор прикрыл глаза, просто наслаждаясь моментом. Он зарылся в белые волосы Коли, они были его личным фетишем. Достоевский долго ссорился с Николаем, но таки добился того, что в свободное от работы время тот ходил с распущенными волосами; в крайнем случае, с неаккуратным пучком. Конечно, в первое время тот орал (иногда срываясь даже на украинский), что вообще отрежет это чортове волосся, потому что они мешают и путаются. — То есть… я для тебя всякий? — Гоголь переместил одну из рук на пах парня, получив громкий выдох в собственные губы. Для него это было в новинку. Нет, конечно, он был не девственником, но впервые Дост-кун был так открыт. Тот только спустя месяц их отношений соизволил обнять своего парня, а про поцелуй даже заикаться нет смысла. Николай ждал его почти полгода! С Достоевским все не так, как было до этого. Федор решил оставить Николая без ответа, подавшись вперед налегая на уже родные уста. На удивление блондина, этот поцелуй был, до скрипа в зубах, нежный. То ли сегодня у Феди такое настроение, то ли мягкость ото сна. Обычно их поцелуи больше были похожи на попытки агрессивно съесть друг друга, а тут и приятные провождения языком по нижней губе, и улыбки, и тяжелое дыхание сквозь действия. Брюнет кончиками пальцев провел по голому позвоночнику возлюбленного, от чего Коля снова прогнулся, как кошка, немного подрагивая: ”Спина — эрогенная зона, не так ли?”. Гоголь на это никак не отреагировал, лишь тихонько заскулил прямо в ухо Достоевскому. Рука Николая, что была расположена на паху, переместилась на торс возлюбленного, а лицо уже было не просто красным, а бордовым от возбуждения. Коля всегда думал, что прелюдия и секс с Дост-куном это что-то кровавое и болезненное, но сейчас когда тот аккуратно зацеловывает шею, переходя на кожу за ухом, тот готов молиться самому брюнету, словно тот бог во плоти. Федя задерживает дыхание, ведь когда шут начинает не просто трястись от возбуждения, а еще и тереться своей почти болезненной эрекцией об бедра брюнета, пытаясь хоть как-то себе помочь, он задевает и его член. Коля делал это осознанно и меняя темп: то очень медленно, то энергично. Достоевский опять стискивает бедра возлюбленного, но не с целью остановить, а лишь контролировать его движения и вести в нужном направлении. На ухо тихо стонал Коля и иногда бормотал “Так... Дост-кун” или “О боже мій, це так гаряче”. Парни до сих пор находились в одежде и никто из них не спешил от нее избавляться. Николай, слепым котенком, нашел губы Феди, снова затягивая того в более страстный, чем до этого, поцелуй. Ладони Достоевского огладили живот и бока блондина, пока не прильнули к уже возбужденным бусинками сосков. На действие Гоголь ответил достаточно громким стоном прямо в уста и сильнее зарылся пальцами в темные локоны. — Извините, я задержался, но принес чай, который… — в порыве страсти ни Достоевский, ни Гоголь не услышали тихие стуки Гончарова, что теперь стоит в дверях и шокировано смотрит на Босса и коллегу, — О господи! Простите, извините! — мужчина быстро ретировался, громко захлопнув дверь. — Ты не закрыл комнату, — не спрашивая, а утверждая, Федя обратился к Николаю, что все еще в удивлении глазит на место, где стоял Иван. Ему хоть и было плевать на то, что их раскрыли, но теперь придется как-то объясняться и восстанавливать репутацию. — Я забув, — Гоголь опустил голову, скрывая лицо в ладонях, — Увесь настрой нанівець! — Ты уверен? — Достоевский возобновил поглаживания эрогенных зон партнера, услышав восхитительный скулеж.