С клубничным вкусом

Улыбка девушки за кассой ослепила Сашу своей вызывающей неискренностью, пошлым обещанием невероятного блаженства, скрытого в одной булке с котлетой. Почти так же, как чуть раньше улыбка Миши, встречающего его на вокзале. Но с тем было сложнее. Помимо улыбки нельзя было не заметить глаза — вновь голубые, родные. Родные ли? В любом случае они дарили надежду, ради которой Саша был готов на любые муки. Неужели скоро всё изменится? В это было так легко и приятно поверить. — Что будешь заказывать? — спросил Миша, опуская руку ему на плечо. Саша не знал. Он пробовал Макдональдс давно, под чутким присмотром Джеймса, но ему ничего не понравилось. Мороженое, разве что. В январском холоде мороженого не особенно хотелось. В кафе не было ни единого человека, кроме показательно услужливого персонала. Открытие назначили на завтра. Саша не знал, что здесь делал глубокой ночью. В этом кафе, которое выглядело призраком, пусть новым и сверкающим, но всё же болезненно пустым и пустынным. Впрочем, Саша и сам ощущал себя городом-призраком во время всех изменений, происходящих сейчас в стране. Чем больше он тревожился, тем глубже уходил в себя, тем чаще на его место приходил кто-то другой, кого он не узнавал, как ни старался. Интересно, Миша чувствовал себя так же, когда его глаза горели рубинами кремлёвских звёзд? Так же он ощущал, как создание уплывало? Саша — точно. Он терял себя в каждой перестрелке, в каждой очереди, в каждой рыночной «крыше». И в его руках, предназначенных для рояля и книг, наливалось тяжестью оружие, а костяшки покрывались ссадинами. У него имелись средства, к которым он прибегал только в крайнем случае. Но таких случаев становилось всё больше. У него и сейчас были с собой и пакетик и таблеточки. Миша бы не одобрил, если бы узнал. Хотя Саша не был уверен, что знал нового Москву. О чём говорить, если он себя не узнавал. Возможно, совсем скоро они не будут узнавать ничего в своей собственной стране. — Гамбургер, — потерянно выдал Саша, когда понял, что молчит неприлично долго. Девушка улыбнулась ещё шире. — И картошку? — спросил Миша. — И картошку, — послушно ответил он. Получив заказ, они сели за столик. Миша сразу же с аппетитом вгрызся в чизбургер. Неужели ему действительно нравился вкус? Саша слабо себе это представлял. Для них когда-то готовили лучшие повара человечества, настоящие гении, которые вошли в историю своими рецептами. Теперь всё, что им осталось, это сухие котлеты и жирная картошка? Наверное, Миша видел что-то. Заглядывал куда-то дальше, чем Саша когда-либо смог бы. Миша же всегда смотрел в будущее. И если раньше он видел впереди светлый мир коммунизма, то теперь его так же манил призрачный капиталистический рай. Саша же, в свою очередь, тонул в прошлом: в балах и маскарадах, в театрах и балетах, во временах дам и кавалеров, во временах их первого поцелуя. Возможно, именно поэтому он был не годен для звания столицы. И никогда не был годен на самом-то деле. Или наоборот, Саша слишком хорошо чувствовал, что будет дальше, потому что как ни старался, не представлял, как можно просто перешагнуть через всё, что было в прошлом. Миша выглядел хорошо (пожалуй, даже слишком, чтобы это можно было спокойно переносить): здоровый вид, вокруг глаз исчезли глубокие борозды морщин, новая причёска ему невероятно шла, свеженький костюм отлично сидел. Чисто успешный предприниматель с обложки журнала. — У меня для тебя несколько подарков, — сказал Миша, когда они поели. Он скомандовал одному из амбалов в своей охране, и тот принёс целую стопку коробок. — По какому поводу? — осторожно спросил Саша. За последние шестьдесят лет он не был избалован вниманием. А когда был, то молил, чтобы этого внимания стало поменьше. — Я не много помню, но мне кажется, что я виноват перед тобой. Хочу загладить свою вину. Миша улыбнулся просто, без подвоха, но Саша прожил слишком долго, чтобы поверить. За все подарки рано или поздно придётся платить. Единственный честный в своей бескорыстности подарок Миша сделал ему в день их первой встречи. И пусть он потом умолял о прощении за тот нелепый случай, это было по крайней мере искренне. В коробках оказались фирмовые джинсы и стильный костюм, золотая цепь и кольцо-печатка, мобила и кассетный плеер, ещё одежда и ещё техника. Аттракцион невиданной щедрости. — Спасибо, — начал Саша осторожно, покончив с разбором трофеев. — Это очень щедро с твоей стороны, но я уже месяц не видел в магазинах колбасы и сыра. Последнюю неделю в продуктовые не завозят ничего, кроме печени минтая. — Решаем этот вопросик, — ответил Миша, ослепляя своей уверенной улыбкой. Саша так хотел поверить, как беспрекословно верил каждому слову своего учителя два с половиной века тому назад. Вспомнить бы те времена, когда он ловил каждую улыбку, каждый наклон головы и всякий жест. И позже, когда был ослеплён жаром осознания — его невероятные, невозможные чувства взаимны. Вспомнить, как он закрывал горящее лицо руками и метался по кровати, не в силах сдержаться от детского, непосредственного счастья. Хотел поверить и довериться, раскрыться и отдаться, подарить всего себя. Снова. Хотел не видеть маниакального блеска взгляда, а замечать в глазах только бесконечную нежность, разоружающую теплоту и огненную страсть. Теперь же он не то чтобы разучился в Мишу верить, но совсем позабыл, как ему доверять. Что не помешало Саше сесть в Мишин мерседес и отправиться в до боли знакомую высотку. Мише не отказывали, так это всё работало. Саша когда-то тоже обладал подобной силой. Он знал, как она пьянила и не оставляла ничего, кроме своего душного морока вседозволенности и всевластия. Он хотел бы сказать, что никогда не позволял себе лишнего, но это была бы наглая ложь. Он виртуозно пользовался своей властью, как повар ножом, как скрипач смычком, как художник кистью. Его империя была красивой, настоящим произведением искусства, но оглушительно пустой. Тогда ему на смену пришёл Миша, который наполнил всё смыслом. Но отчего-то таким, от которого кровь стыла в жилах. В Макдональдсе они говорили о перестроечных делах, а у Саши, не переставая, звенело в ушах. Голову жгло раскалённым обручем. Он был в секунде от того, чтобы забыться, чтобы стать тем другим. Тем, кто спугнул бы Мишу, который смотрел почти что с прежней нежностью. Саша отчаянно нудел про современную литературу, чтобы не дать ничего заподозрить, и сжимал зубы. Перед уходом он зашёл в туалет, безукоризненно блестящий хромом и керамикой, и трясущимися руками нащупал в кармане пакетик. Всё могло стать просто. Он мог расслабиться и отпустить, раскрыть перед Мишей все карты. А ещё он мог принять таблеточку, и тогда Мише вместе с ним будет очень хорошо и весело. Саша теперь такие штуки умел… Но нет, он хотел быть собой до последнего. Собой ли? Да кто он вообще теперь такой? На свежем воздухе стало легче. В квартире — хуже. Эти стены видели слишком многое, а Саша помнил слишком яркое, слишком больное. Стать другим было бы невероятно, освободительно легко. — Что-то не так? — спросил Миша, разливая кипяток по чашкам. Забавно он выглядел в своём примоднённом костюмчике и с чайником. — Нет-нет, — соврал Саша. Миша заглянул ему в глаза. Так преданно, почти как раньше. Опять же, это самое дурное «почти». — Если я что-то не помню, ты мне скажи. Пожалуйста. Это выглядело таким искренним, что Саша практически не сомневался — Миша лгал. Он помнил куда больше, чем хотел показать. Но эта ложь… Прежде Миша часто врал, как и они все, но в политике, не в отношениях. Он был предельно, иногда болезненно честен. Как же давно между ними пролегало столько недосказанности. И будто бы её даже становилось больше. Когда Саша заканчивал свою чашку чая с красным вагон вилсом, Миша ненадолго вышел из кухни и вернулся с небольшой коробочкой. — Смотри, что у меня есть, — сказал он с хитрой улыбкой. — Такие забавные штуки на западе делают. Раньше он за меньшее приговаривал к расстрелу. Саша присмотрелся — разноцветные презервативы. Он таких не видел и не горел желанием испытывать. Какая разница, какого они цвета? — Попробуй, они клубничные на вкус. И с широченной улыбкой, не позволяющей никуда от неё скрыться, добавил: «Тебе понравится». Саша отставил чашку и послушно опустился на колени. Миша удивлённо на него посмотрел. — Подожди, сначала в душ. И ушёл. А Саша остался сидеть под столом, сгорая от стыда и перебирая между пальцами таблетки, словно чётки. Так он и начинал прокалываться. Раньше без всех гигиенических процедур он бы даже трогать себя не позволил. А сейчас Шурочку можно было трахать за гаражами, он бы не возмутился. Впрочем, от гаражей он ушёл недалеко. Раньше в честь Саши устраивали балы, о которых вся Европа судачила месяцами, теперь же его кормили фастфудом и дарили джинсы в обмен на секс. Они оба приняли душ и переместились в спальню. Слова Миши оказалось неправдой — не понравилось. Обычно Саше доставлял удовольствие сам процесс: вкус чистой кожи, то, как Миша терял самообладание и всю свою самоуверенность. Сейчас же… это было ненастоящее, с клубничным привкусом. Но Саша старался. Это был их первый раз после… Всего. Заглатывал поглубже, всасывал головку, лизал яички и ласкал губами. Всё, как Миша любил. Если до сих пор любил, конечно. — Погоди, не спеши, — сказал Миша полувнятно, хрипло. Саша яростно вытер слезу, стёкшую до подбородка, поднялся с колен и толкнул Мишу на кровать. Он чувствовал, что из глубины сознания поднималось нехорошее, как будто таблеточку он всё же принял. Он притянул Мишу за толстую цепь, на которой снова висел крест. Какая ирония. Саша прекрасно помнил, как тот сорвал его нательный крестик в начале века. Не то чтобы он когда-то был очень религиозен, в отличие от самого Миши, но это казалось таким ужасающим надругательством над чем-то личным, интимным, духовным. И впился губами в приоткрытый рот Миши, вырывая сдавленный стон. Ещё немного, и он всё же поменяется — трахнет член своей задницей так, что Миша будет умолять. «Шурочка», — простонал Миша, и Сашу передёрнуло от этой формы своего имени. Он внезапно пришёл в себя. От Миши тоже не укрылась эта смена настроения. Он улыбнулся. Как будто всё было нормально, как будто он знал. Он навис сверху, мягко смял своими губами губы Саши и поцеловал медленно, глубоко, тягуче. Так сладко. Саша вспомнил. Всё вспомнил. Ради чего ждал, ради чего терпел. Миша обхватил его со спины одной рукой, и Саша захотел утонуть в этом блаженном чувстве абсолютной принадлежности. Полотенца и одеяла давно были откинуты, и кожа к коже ощущалась как соприкосновение душ, а не тел. Одной рукой Миша в исступлении водил по торсу Саши. Нащупав его член второй рукой, Миша осторожно погладил и едва заметно сжал, сначала нарастил темп, а потом чуть сбавил, дразня. Возбуждение выбивало пробки из и так затуманенного разума. Саша метался по кровати, лежа на спине, ничего не стесняясь. Он был унижен прежде, но не сейчас. Сейчас он был божеством, которое отчаянно желали. А он хотел ощущать эти жадные руки всегда, везде. — Я так тебя хочу, боже, — проговорил Миша, сталкивая их лбами. Он порывисто лизнул шею Саши, после целуя, дразня чувствительную кожу языком, при этом не переставая надрачивать. Саша начинал и правда забывать, кем является. Не в тревожном, параноидальном смысле, а в смысле самом лучшем на свете. Он хотел, чтобы Миша снова забрал его туда, где ничего не имело смысла — страны, города, государственный строй, где они были только вдвоём. — Я тоже, — запоздало ответил он. — Я тоже. Мишенька, пожалуйста. — Сейчас, погоди, родной мой. Миша слез с кровати, отошёл к шкафу, и половина минуты показалась Саше вечностью. Смазка тоже была импортной. Не слипалась и не сушила, приятно пахла. Миша растягивал его сильными умелыми пальцами нежно, но напористо. Это всё было слишком долго, невозможно мучительно. Саша требовал взять его скорее, утопить в себе. В конце концов мольбам вняли. Миша положил его на бок и осторожно вошёл, шумно выдыхая сквозь зубы. Возможно, Саша вскрикнул. Возможно, ему показалось, и он только хотел закричать. Миша не прекращал дрочить ему, идеально попадая в такт с толчками. Ноги, да и всё тело било мелкой дрожью. Саша умирал от желания кончить, чтобы Миша дотрахал его до оргазма со всей силы, чтобы не жалел и не осторожничал. Миша сначала поставил Сашу на четвереньки, подхватив под живот, но колени разъехались, и он вошёл в него в положении лёжа, громко дыша в ухо. Судя по этим звукам, он тоже долго не продержится. Поймав зубами ухо, Миша ускорился, начал вбиваться тяжелее, быстрее, с большей оттяжкой. Саша пропихнул руку под себя и начал дрочить с безумной скоростью, доводя себя до почти до болезненных ощущений. Саша кончил, сжимаясь вокруг члена. Мгновенно отзываясь, Миша до боли сжал его бедро и кончил следом, толкнувшись вперёд в последние разы. На секунду Саша был ослеплён и оглушён. Он хотел бы остаться слепым и глухим на всю свою вечную жизнь. Миша скатился с кровати и ушёл выкидывать презерватив, пока Саша продолжал лежать. Ноги всё ещё подрагивали, растревоженные мышцы пульсировали, лицо горело. После того, как пришёл в себя, Саша первым делом почистил зубы заранее приготовленной ему щеткой, чтобы смыть отвратительный привкус презерватива. Вернувшись в постель, он заставил себя не думать об этом. Какая невозможная мелочь, боже. Миша снова был собой, снова был с ним. Засыпая в обнимку, Саша думал о том, что вместе они смогут пройти через любые трудности, которые ещё ждали их на пути, не пуская на порог мыслей свою тревогу, своего двойника, чужое безумие. И только искусственный клубничный привкус никуда так и не делся, пока сон не огрел Сашу по затылку всей своей свинцовой тяжестью.