Lost on you

— У меня рак с метостазами в лёгкие, вхх Лёва, сопровождая свои действия лёгким смешком, который сейчас так сильно кидался в контраст с безудержной истерикой, сковывавшей все её существо буквально пару минут назад, запрокинула голову назад, почти беззвучно ударяясь затылком об плиточную стену. Они все ещё сидели, постелив хлопковую широкую рубашку Григорьевой на холодный кафельный пол, выложенный кирпичного цвета квадратиками, в тесной кабинке туалетной комнаты, практически вжимаясь друг в друга, плечом к плечу и согнув ноги в коленях — по другому уместиться там просто не представлялось никакой возможности. Виолетта одной рукой приобнимала девушку за худые, слегка выдающиеся вперёд плечи, с чётко очерчеными впадинами ключиц и небольшой совсем татуировкой ближе к шее - что именно там было изображено не давало понять то ли отсутствие освещения, даже не смотря на то, что глаза уже практически привыкли к полумраку и теперь очертания предметов не казались столь размытыми и обтекаемыми, то ли надпись была сделана на непонятном, возможно и не существующем вовсе, языке. Она осторожно-утешающе, с непривычной для неё нежностью поглаживала прозрачную кожу собеседницы, едва касаясь подушечками пальцев, ощущая её тягучую, приятную бархатистость, изучая каждый бугорок родинки, каждую царапинку или выпуклый белесый шрамик на предплечье, иногда задевая лямку топа, ненавязчиво сползающую каждый раз при мимолетном прикосновении, поправляла назад, очерчивала незамысловатые узоры, ощущая, как мурашки, стремящиеся за движениями её ладони, создавали лёгкую, невесомую шероховатость. Алевтина прикрыла потяжелевшие веки, изрезанные тонкими линиями выступающих от усталости сосудов и тяжело, прерывисто-рвано выдохнула, передергивая плечами, невольно прижимаясь теснее к своей новой знакомой. —Думаю, это может объяснить причину моей..— она на мгновение задумалась, закусывая изнутри щеку и протягивая гортанно букву м —...истерики, да. Тебя, наверное, тревожит этот вопрос и в голове крутится. Нет, извини, я не хотела тебя пугать, или вызвать чувство вины, знаешь. Просто мне не так долго и осталось. Обидно, когда всю жизнь, с самого детства, не видишь ничего кроме четырёх желтоватых стен палаты, постельного белья в полосочку и мед-сестёр в синих шапочках. Но видать судьба такая у меня, родиться в больнице и закончить тут же Тон Григорьевой звучал с такой лёгкой непринуждённостью, будто рассказывала она не о том, как скоро покинет этот мир, а о том, как весело провела лето в деревне у бабушки, что, очевидно, никак не могло улечься в голове у Виолы, поэтому она просто слушала, действительно побаиваясь сказать что-то лишнее, но ловила с неподдельным интересом каждый жест, каждую паузу, каждое, почти неразличимое дрожжание голоса, будто пытаясь выцепить из этих ничтожных, отрывков что-то запредельно важное, близкое, имеющее неизмеримую силу заполнить разжигающую её нутро пустоту, нейтрализовать болезненные, рваные раны, в тисках ломающие её кости с хрустом, мешающие бьющие пульсом в висках натянутые до предела нервные окончания, разрядами пронзающие, накаляющие клетки, подводящие к неизбежно близкому созерцанию своего обезвоженного тела перед заляпанным мутными пятнами зеркалом, криво висящим на одном скособоченном гвозде, над разбитой, окрашенной коричневато-ржавыми подтеками раковиной. — Я сегодня узнала, что у меня рецедив. Знаешь, а я ведь даже поверила, что все будет хорошо. Маленькая наивная девочка с двумя рыжими толстыми косичками в больших очках на пол лица все ещё бьётся во мне, пусть уже в предсмертных конвульсиях, хах. — Сколько? Неожиданно для самой себя выпалила Малышенко, тут же звонко хлопая по раскрасневшейся от эмоциональной духоты коже, прикрывая рот вспотевшей, липкой ладонью. Молчать, молчать, молчать, надо было молчать. Почему она никогда не может сдержать свой вечно лезущий во все щели язык за зубами и просто слушать. Это придушивало, заставляя испуганно бегать зелёными глазами, затянутыми ребящей как неисправный телевизор, искрящей яркими цветными точками, пеленой в момент, по лицу Лёвы, явно сейчас и не думавшей о сути, сидящей, с какой-то неестественно, немного устрашающей, натянутой улыбкой, отчего на щеках её появились две неглубокие ямочки. Виолетта только сейчас обратила внимания на то, что голова собеседницы была выбрита под самую короткую насадку, и как же она сразу не догадалась, хотя, сейчас большинство из её окружения ходит с подобными прическами и не вызывает уже таких бурных рекаций, как, к примеру, год назад..или больше..счёт времени, как и самоощущение, давно уже были потеряны, перемешаны в серой завесе однородной тянущихся дней, втоптаны в мажущую ноябрьскую слякоть широкой, резной подошвой тяжёлых, туго шнурованных ботинок. — Год. Может больше, что вряд-ли, может меньше, что вероятнее. От врачей точного не добьёшься. Не будут же они говорить человеку, что он умрёт скоро. Они вообще не должны были, это я на мозг подприсела, свесила ножки и вынудила таки сказать, а иначе как? Я все хочу знать, я думаю, это нужно мне. Хотя, если бы я была на их месте, не смогла бы. Тяжело это, только представь, какой груз в себе они носят. Наверное больше, чем сто тысяч вагонов, до треска забитых кирпичом. А может и ещё чем-то тяжелее. Что у тебя на душе? Виля явно не успевала за ходом мысли Алевтины, в попытках выстроить информацию хотя-бы в какой-то логический ряд, на который мог бы быть способен её отключающийся постепенно из рамок реальности мозг, лишь сильнее загналась в ступор после последовавшего вопроса. Сохранять молчание, приводившее по опыту либо к слезам, либо к прижимающей неловкости, она не могла, поэтому поспешила ответить, выворачивая каждое слово наизнанку в своей заплывшей голове — Не знаю. Ничего, наверное. Спать я хочу, если честно. И, спасибо за откровение, что ли, если его можно таковым называть. Прости, что не могу ничего путного сказать, как-то мне надо переварить. Я тяжело такую инфу прокручиваю Девушка пожала плечами, кусая нижнюю губу до ощутимых покалываний с железным, солоноватым привкусом, чтобы хоть как-то бороться с постепенно донимавшим её все больше и больше сном. — Да все хорошо. Я понимаю. Ты права, думаю, я сама уже хочу спать. Хочешь, можем завтра встретиться. Тут же, в двенадцать ночи. Ток не проспи Григорьева усмехнулась, аккуратно, будто сама того не хотела, освобождаясь из тёплых, по родному мягких объятий татуированной девчонки и потягиваясь вперёд, в безуспешно попытках подняться — Хочу. Я попробую завтра тебя ещё в столовке отыскать. Не видела раньше там, но, кто знает, может мы все это время были настолько близко, что не предавали этому никакого значения Виолетта пожала плечами, опираясь рукой на стену и предприняв некоторое усилие поднялась с места, пошатнувшись из-за затекщих до невозможности ног, от сидения нное количество времени в одном положении. Она протянула руку Алевтине,  уцепляясь крепко за её небольшую в сравнении ладошку и помогла той подняться – пальцы их некоторое время ещё оставались переплетены между собой, но спустя мгновение они расцепили их, последний раз ударяясь друг о друга мизинчиками. Малышенко открыла задвижку на двери, подняла с пола рубашку и накинула на плечи девушки, поправляя так, чтобы она получше держалась и не соскользнула по пути. —Ты, получается, второй этаж, да? Вилка неловко улыбнулась, тихо открывая дверь, ведущую во все ещё  тускло освещенный больничный коридор, в котором было значительно прохладнее и как-то тоскливо-неуютно. —Да, а ты? —А я..ха, давай это будет пока моей маленькой тайной. Хотя бы на сегодня, хорошо? На самом деле, Малышенко не то чтобы не хотела раскрывать все карты сразу, просто ей почему-то стало неуютно-стыдно и её проблема казалась настолько ничтожно маленькой, надуманной, что сравнить её можно было бы только с затерянной, как и она сама, песчинкой посреди необъятной, гнетущей пустыни. Лёва молча кивнула, то ли из вежливости, то ли просто от усталости, которую в полной мере ощутила, когда они вышли из их тесного, прочитанного слезами сокровенных переживаний, созданного только мирка, и не стала больше ни о чем расспрашивать, позволяя им в нарушаемом лишь переодичным, случайным шарканьем ног или сбивчивым, хрипяще-прерывистым дыханием, дойти до лестничной клетки, одна сторона которой вела вниз, а другая вверх, соответственно. Виолетта оперлась спиной об металлические перила и не первый раз потерла, кажется уже покрасневшие глаза. Где-то в районе переносицы неприятно сжимало, ныло, превращая всякую возможность думать в кремообразную консистенцию, оставляя единственно выполнимым желание плюхнуться обессиленно на пахнущее стиркой, хрустящее больничное белье и забыться тревожным, кружащим спутанное сознание сном. —Спасибо, что проводила, вх, теперь мне вниз. А ты, как я понимаю, слишком принципиальная, и будешь ждать, пока я уйду Григорьева сморщила кончик носа, разглядывая Вилю теперь уже при свете жёлтой, приглушенной лампочки — В яблочко, хах. Давай, спокойной ночи. Завтра как и договаривались. Сама смотри не проспи Её рот растянулся в улыбке, отчего чёрные буквы, выбитые на щеке под глазом, поплыли слегка в сторону —Да, давай. Удачно добраться до палаты Рыжик последний раз кинула заинтересованный взгляд на девушку и развернулась, готовая скользнуть бесшумно вниз по ступенькам, как её заставил развернуться хриплый, отчетливый шёпот —Эй, стой, погоди Она обернулась и в тот самый момент на её голову приземлилась чёрная шапка-бини, снятая с головы Малышенко —Чтоб не замерзла) Малышенко цокнула языком и потрепала себя по пушистым, тёмным волосам, провожая взглядом худую фигурку, развернувшуюся напоследок и шепнувшую еле слышно —Спасибо!