ЛУЗЕРЫ!

             

Oh No!!! — grandson

      Вытряхивая по второму кругу чёрную керамическую свинку, Бомгю не обнаружил там ни воны, наивно полагая, что заветные монетки посыпятся оттуда от одной силы мысли. Все свои сбережения он потратил на покупку бедолаги-никона, который теперь без дела стоял рядом с панасоником. Оставалось надеяться, что это лишь временное недоразумение. Может, планеты сойдутся, и в личном профиле на «Behance» внезапно окажется куча предложений от работодателей, ищущие именно Бомгю. Может, на хостинге выкупят ещё пару фотографий, предлагая добрые чаевые в дань уважения к искусству и творчеству парня. Может... хоть кто-то увидит диких кошек, скребущих душу, которым пора было срезать отросшие когти.              В отчаянии он даже подумал разместить свой старенький панасоник на торговой площадке, но так и не смог выложить хотя бы одно сухое объявление, палец просто завис над кнопкой «Отправить». Голос в голове умело имитировал покойного дедушку и вещал так надрывно-обиженно: «Бомгю-я, ты же обещал его хранить после моей смерти, а не закладывать при первом же удобном случае…», отчего парень постыдился собственного порыва и закрыл все вкладки с карточкой выставляемого товара.              Бывшая камера подарила Бомгю столько удивительных фотографий и воспоминаний, что прощаться с ней ради некрупной суммы, едва покрывающей ремонт объектива, он просто не мог. Камера, с которой началось его давнее путешествие по старым дедушкиным журналам, посвящённым высокому искусству и арт-критике: ретро-снимки в сепии, экстравагантные образы и лица людей. Он помнил их до сих пор и мог в мельчайших деталях описать внешность моделей, их позы и количество драгоценных брошей на их накрахмаленных высоких воротниках. Ведь вместо сказок на ночь юный мальчишка Бомгю листал пёстрые брошюры из галерей, которые дед посещал в силу своей журналистской деятельности. Слушал его рассказы о встречах с фотографами-амбассадорами выставок и играл со стареньким панасоником втайне от деда, фотографируя его сосредоточенный профиль при чтении статей коллег из других издательств. Втайне до тех пор, пока старик не обнаружил в галерее камеры все сделанные снимки и, наперекор мыслям внука, который уже был готов получить нагоняй за взятие ценной вещи без спроса, ругательств в его сторону не последовало.              «Ты у меня такой… талантливый, Бомгю-я!» — тогда дед лишь растрепал его волосы, одаривая почти отцовской заботой, которой Бомгю так не хватало в детстве. Дедушка приоткрыл для него новый мир и втолкнул в засасывающий омут фотоискусства, позволяя парню безропотно погружаться глубже, получая за собственные рвение и увлечённость бесценную похвалу.              «Ты у меня совсем как Картье-Брессон!» — повторял он, несмотря на то, что возраст внука уже был вдвое больше, чем известного французского фотографа двадцатого века, когда тот впервые столкнулся с понятием искусства. Хоть Бомгю и была близка к сердцу философия этого деятеля, сам же парень соотносил себя с великим Брайном Даффи, с тем лишь отличием, что более успешно перескочил подростковый бунт и сразу направил пубертатную активность в жажду к фотографии. Пусть и продолжал в свои почти наступившие двадцать три года считать себя тем ещё дерзким панком, увлечённость Бомгю не притупилась ни на йоту. Его жадность в поглощении литературы и современных событий из мира искусства и фотографии была неутолима.              Это являлось его истинной страстью и проклятием одновременно, потому что трещина в кварцевом песке, разогретом до 2300 градусов Цельсия, не могла вывести обычного человека из равновесия. Но Бомгю не обычный, он особенный, «талантливый» — по словам покойного старика, и отчаянно самовлюблённый, потому что больше никто не подтверждал дедовых восхвалений. Если никто в мире в тебя не верит, остаётся лишь один человек, который сделает это лучше всех, — ты сам.              Бомгю верил в себя с натяжкой, но вида старался не показывать даже в собственном отражении по утрам, когда допускал мрачные мысли о личной несостоятельности и беспечности. «Способен ли я вообще на что-нибудь ценное?» — вился гнусный паразит в его мозгу, с аппетитом сжёвывая порцию нейронов. Бомгю травил его горьким кофе без сахара, насильно взращённым эгоизмом, который почти справлялся с синдромом самозванца, и собственной коллекцией снимков, накопленной за годы неустанных поисков самого себя.              Бомгю уже по привычке открыл папку с фотографиями на ноутбуке и вдохнул побольше кислорода, настраивая себя, что сейчас увидит второе пришествие Иисуса во плоти. Истории, не уступающие своей значимостью другим знаменитым деятелям искусства. Парень вновь докажет себе, что далеко не бесталантный лузер, коим его определённо считают в преподавательском составе и группе сокурсников.              Коим втайне, глубоко в подсознании, он считал самого себя.              Признание подобного сродни смерти, поэтому он листал сделанные снимки, почти не обращая внимания на отсутствие привычного румянца и щемящего восторга, который обычно сопровождал его при просмотре старых работ. Спустя время они показались ему какими-то нелепыми, незавершёнными, нераскрытыми до конца, и даже собственные автопортреты повеяли наивной попсой. Он подавил внезапное желание поудалять ко всем чертям пару снимков и впасть в окончательное уныние, пока не переключился на следующее фото, залившее весь монитор.              Оно, к удивлению, не захлестнуло новой порцией разочарования, отдаваясь на лице заглядевшегося парня колким приливом лёгкого румянца. Он так же, как и на момент съёмки в режиме «втихаря», испытал лёгкое головокружение от представленного вида и запечатлённого незнакомца. Украл мгновение его жизни, кусочек свободы, с которой тот так беззаботно подставлял смоляные пряди под порыв танцующего ветра. Его прикрытые веки и лёгкая, еле заметная полуулыбка умиротворения, наклонённый на поручень корпус; безмятежный вид так славно подчёркивали пушистые, пролетающие за силуэтом юноши, белоснежные облака.              Он смотрел на снимок в цвете и немного жалел, что в профиль выставил его с привычной чёрно-белой обработкой, чтобы соблюсти цельную эстетику. Бомгю впервые стало жалко следовать своим принципам и подражать винтажным фотографиям со старинными виньетками, плёнкоподобными артефактами, смазыванием и прочими ретро-штучками, на которые он насмотрелся в чужих работах конца двадцатого века. Фото незнакомца так и хотелось оставить в этой простой, бело-голубой гамме, которая будто уносит наблюдателя на высоту Эвереста и оставляет там на попечение многотонным воздушным облакам и кислородному голоданию. Бомгю даже не заметил, как задержал дыхание и совсем раскраснелся, тая от получившегося — действительно получившегося как надо — кадра.              «Дед, смотри какой я момент поймал, балдёж», — гордо хмыкал он себе под нос, привычно смиряясь, что останется без ответа.              Рассматривая высокого парня на снимке, он вновь поймал себя на еле уловимом узнавании, не зная, отнести это дурацкое чувство к прескевю или к ранней амнезии. Голова незнакомца была слегка откинута назад, черты лица прослеживались с трудом... Но его раслабленный силуэт подкидывал в голову какие-то вспышки, возможно, даже голоса. Отчего-то грозные и неприятные, что шли вразрез с образом со снимка. «Это просто стресс», — подумал Бомгю, закрывая ноутбук и откладывая его от себя подальше.              Попытка поднять дух в этот раз не сработала, и он решил, что сон — всё, что ему сейчас остается. Подавив желание проверить число подписок на Хюнин-буэ-Кая, зная, что отрицательным оно явно не станет, Бомгю завалился на кровать, разрешая себе думать лишь о выборе песни перед отбоем, и совсем немного о парне с фотографии, лицо которого он всё никак не мог признать.       

★★★

             Первый мартовский день весны встретил Ёнджуна, только разлепившего глаза из-за глухой вибрации над ухом, новостью о завершении реставрации местного скейт спота. Об этом любезно поведал Субин, скидывая пару утренних статей на эту тему. Отчего-то ажиотаж в городе был такой, словно все внезапно обзавелись собственными бордами и ликовали из каждого угла об этом. Но, как позже думал парень, взлетевшая новость просто была первым ярким событием за последнее время. Жизнь вроде и кипела в многоэтажках-муравейниках, но в одностороннем порядке. Посмотришь со стороны — город тихий и будто бы пустой. Неприметный. Даже с соседями общих тем не находилось, чтобы скрасить неловкое молчание в лифтах или редкие встречи на лестничной площадке.              Ёнджун догадывался, что шанс пробиться на свободный фанбокс сегодня стремительно приближается к нулю. Да и успеть отбить хотя бы один трэк у борзых скамов-школьников, которые наивно верят, что не превратят свои свежие фанерки в милых Фрэнки после первой уборки — задача, граничащая с самоуничтожением. Ёнджун уже был в том возрасте, когда чувствовал себя неуютно среди молодёжи, к которой, казалось, был приписан всего пару лет назад.              Тем более, что Субин, хоть и был на год младше, ещё меньше хотел с кем-либо контакта, особенно конфликтного, являясь до мозга костей социально неловким и коммуникативно обделённым. По его рассказам, он всё детство провёл на домашнем обучении, компьютерных играх-симуляторах и мультяшной анимации, заменивших ему по юности друзей. Друг с другом они и вовсе познакомились по великой случайности, когда Субин встречал студенческий посвят в одиночестве, в стельку пьяный и сбежавший от шумящей, пугающей его толпы. И впоследствии уснул в одном из пулов скейт-парка, в котором той ночью был Ёнджун, одиноко раскатывающийся по периметру. Скрюченный вид на дне бетонного бассейно-подобного строения привлёк парня и он съехал к лежащей туше убедиться, что ему не чудится. Тот, поджав колени до самого носа, пьяно храпел так, что Ёнджуну не пришлось снимать свои массивные наушники, чтобы его услышать. Повезло, что дни ранней осени ещё были достаточно тёплыми, чтобы не стать последними для несостоявшегося алкаша в лице Субина, до сих пор благодарящего Ёнджуна за помощь в ту ночь. Так они и спелись, или спились, старший не знал точно, ведь Субин с тех пор лакал алкоголь уже увереннее и был не против провести вечер в компании виски, всё равно при этом отрубаясь самым первым.              Субина было, к удивлению, легко увлечь бордом и поставить на доску. Ёнджун разделял с ним желание чувствовать порывы встречного ветра и лёгкое скручивание желудка при спуске с высокой рампы. А ещё Субин и сам мог подолгу молчать, не прерывая их наслаждение от ночного стритинга по безлюдным в такие часы паркам и улицам.       Но на них двоих круг общения не закончился. Если для Ёнджуна горький опыт в сбивании людей с ног был в новинку, то Субин открыл для себя эти экстремальные ощущения ещё годом ранее. Так, в одну ночную вылазку, они выбрались колесить между рядами неоновых вывесок местечковых заведений и ночных клубов. Вышедший парниша из задымлённого помещения, стены которого обдавались изнутри разрывным хардбассом вперемешку с синтетическим трипом, пал первой жертвой Субина. Последний тогда ещё не умел вовремя затормозить или увернуться, сам впадая в ледяной ступор. «Jesus Christ!» — выпалил пострадавший, встретившись с тротуаром и измазав одежду в так славно расположенной под ним луже. Чувство самосохранения Субина впервые за его жизнь так надрывно верещало внутри кроваво-алой сиреной, когда миниатюрный пацанёнок с напомаженными губами и россыпью мелких приклеенных к вискам и векам страз, угрожающе-спокойно поднявшись на ноги, холодно огласил приговор:              — Moron, ты испортил мой только что законченный свитер из стопроцентной ангоры. Лучше беги, — Ёнджун подозрительно оглядел названный «свитер», больше походящий на разорванные морские сети для ловли мелководной рыбы, и уже засобирался свинтить куда подальше, наивно полагая, что друг последует его примеру. Незнакомец в это время аккуратно поправил растрёпанные после падения серебристые волосы и галантно закатил рукава, перед тем, как обратиться в настоящего предвестника апокалипсиса и грузно зашагать по направлению к напуганному до усрачки Субину, выставившему вспотевшие от страха ладони.              — П-прости! Прости, м-мне жаль! — просипел тот, чувствуя, как чужая рука моментально схватила его за ворот ветровки и с удивительной лёгкостью рванула ближе. Парниша хоть и был на порядок ниже, но кажется, сил в нём было больше, чем в Субине и Ёнджуне вместе взятых. Последний тоже не был рад перспективе в виде драки, поэтому шустро оказался между грозящим кулаком и побледневшим другом. Он выставил свою руку, обращаясь уже лично:              — Ну же, мелкий, остынь. Если нужно, мы заплатим и разойдёмся по-хорошему. Всё-таки, нас двое, а ты один, — Ёнджун натянул кривую усмешку для антуража, нагнать опасности ради. Но тот, зыркнув в ответ пронзительным взглядом, даже бровью не повёл на показушно-наигранную угрозу, в тон отвечая простое:              — Вас всего лишь двое, idiot. Смотрю, ты тоже получить хочешь? — он с силой тряхнул взвывшего Субина, предостерегая от громких зовов помощи. Старший уже засомневался, что они не напоролись на случайного маньяка-насильника, жаждущего своего звёздного часа. А его внезапно массивные предплечья с напряжёнными мышцами и вздутыми под кожей венами будто намекали, что гематома на лице Субина будет проходить ой как долго. — Get in line, разберусь с твоим дружком и займусь тобой.              — Мне правда жаль! П-прошу, давай решим всё мирно, я заплачу! — сипло залепетал Субин, чувствуя сдавливающее натяжение на шее. Удерживающий его парниша играл в продолжительные гляделки с Ёнджуном, в которые последний, кстати говоря, позорно проиграл. Недруг скептически оглядел обоих парней и с ухмылкой подытожил:              — Шмотки с распродажи, палёные вансы, дешёвая потёртая бижутерия, синтетика, акрил. Gross… У вас точно есть деньги? — парень прыснул с задохнувшегося негодованием Ёнджуна и отчего-то разжал руку на воротнике Субина, наконец открывая ему кислород для дыхания. Не успев хотя бы оправдаться за самого себя, старшего внезапно перебил чужой загадочный тон, сменившийся с гнева на милость: — Alright, I have an idea. Вам повезло, что вы высоченные, хоть и неповоротливые, недурно сложенные дылды. Да и мордашки что надо. Опыт в моделинге есть?              Оба парня в недоумении мотнули головой и переглянулись. Кнут сменился пряником — этот психологический приём настолько ловко применили, что даже взвинченный Ёнджун уже был готов услышать предлагаемые незнакомцем условия.              — Жаль, но ничего, это дело поправимое. Ты, — он ткнул пальцем в дёрнувшегося Субина, у которого, кажется, случился первый в жизни нервный срыв, да такой, что задёргались сразу оба глаза. Тот уже было встал в оборонительную стойку, прислушиваясь к верещащему внутри инстинкту самосохранения, но парниша лишь вытянул из набедренной сумочки совершенно не патриотический яблочный телефон последней модели, и продолжил: — Номер. Диктуй.              Субин, покрывшись испариной, слепо отчеканил каждую цифру, заставляя Ёнджуна кривить лицо от простодушия и внушаемости друга. Стоило заменить пару чисел в номере, как проблема в лице напыщенного мажора сама по себе бы рассосалась, но тип ехидно посмеивался, записывая контакт, как «Prick number one», и уже требовательно смотрел в глаза Ёнджуну с вызовом, с которым последний не нашёл в себе сил бороться. В любом случае, он может просто сменить сим-карту и навсегда забыть чужую размалёванную рожу. Поэтому без сопротивления продиктовав свой номер и дав поганцу записать себя как «Prick number two», старший уже был готов свинтить куда подальше.              Незнакомец напоследок лишь тяжело похлопал Субина по плечу, вбивая в асфальт под ногами, и так опасно ему улыбнулся, что Ёнджун поклясться готов был, что видел, как привстал отросший чубчик на лбу друга.              — Не ответишь на звонок — сдам обоих в ментовку. Get it? — обратился он угрожающим полушёпотом к сжавшемуся Субину, получив его активные скорее от страха, чем от одобрения подобной перспективы, кивки. Незнакомец растворился за углом клуба, оставляя недоумевающих парней в одиночестве со сладким шлейфом дорогущего парфюма.              — Боже мой, Субин, ты как будто впервые в социум вышел, — негодовал отчего-то тише обычного Ёнджун, подсознательно не желая возвращать своими неосторожными фразами мелкого наглеца.              — Я был на грани жизни и смерти… — схватившись за сердце, прошептал Субин, судорожно оглядываясь через плечо. — Он точно дьявол, говорю тебе!              — Хуявол. Поехали, — рявкнул Ёнджун, не желая оставаться в подобном злачном месте, чтобы не встретить на своём пути очередного богача в придурковатой одежде и с раздутым королевским эго. Иначе им точно никаких денег не хватит оплачивать каждому испорченные свитера из агро… аргон… как он там сказал? Горгоны? Удивительно, как ещё торчащие крупные нити пряжи не обратились в змей, извергающих ядовитый газ. Пронзительный взгляд парня, казалось, действительно мог превратить собеседника в каменное изваяние.              Он ощущал его липким отпечатком на коже, безустанно повторяя на протяжении нескольких последующих дней после инцидента забитому вспыхнувшей паранойей Субину, что пацан не знал даже их полных имён, чтобы действительно доложить на них. На что друг с воспалённой фантазией вопил, что:              — А если он из органов? А что, если он пробьёт номера по какой-нибудь базе и узнает мой адрес? А что если…              — Субин, ёб твою мать… — устало выдыхал Ёнджун, не зная, какие ещё слова утешения подобрать, чтобы успокоить парня.              — Субин, ёб твою мать! — протяжно повторил он, когда тот внезапно позвонил ему ночью и поведал о позднем звонке с неизвестного номера. Голос на другом конце линии любезно пригласил их в элитное жильё в частном секторе и попросил не опаздывать к назначенному времени. «Не придёте — убью», — вконец запугал его уже знакомый голос, отключая мозг Субина от питания окончательно. А «Don't keep me waiting…», брошенное незнакомцем напоследок, Субин самостоятельно не понял и попросил Ёнджуна о помощи. Тот завуалировано перевёл это, как «дружелюбное прощание», не желая быть причиной первых седых волос перепуганного друга.              В итоге оба стояли на пороге небольшого двухэтажного коттеджа с выбеленным фасадом и ажурным кованым забором, вид которого соотносился с небесными вратами. А когда один из хозяев этого святилища вышел к ним из главных дверей, они признали в лице юного парня уже знакомого им сладко-пахнущего подлеца, с лёгкостью водившего Субина за нос. Тот им так по-простецки улыбнулся, обнажая ровный ряд зубов, и выглядел при этом слегка удивлённым, вея ангельской невинностью. Субин шикнул, привлекая внимание старшего, и заговорщически произнёс:              — Ну точно… сущий дьявол, — а после, когда почти светящийся из-за зенитного солнца парень начал приближаться к воротам, друг испуганно продолжил: — Н-ну что же, хён, был рад знать т-тебя…              — Дружище, прошу, завали, а, — недовольно протянул Ёнджун, совершенно не поддаваясь панике, которую Субин себе возвёл в абсолют. Но ему пришлось также растерянно похлопать глазами, когда встретивший их парень весело произнёс:              — Jesus, вы что, придурки, реально припёрлись? — тот посмеивался над чужим недоумением, отпирая ворота собственного дома. Кажется, ему не следовало так заигрываться с простецким, во всех смыслах, парнем, истинным babe in the woods, которому стоило пальцем пригрозить, как тот начинал заикаться и клясться в вечной верности.              — Может, мы решили прийти надрать тебе зад? — вскинул бровь Ёнджун, чтобы спасти их репутацию и не дать очередной повод сорванцу над ними глумиться.              — Sorry, но мой чёрный пояс с пятым даном по тхэквондо вряд ли придётся вам по вкусу, — игриво посмеялся он в ответ на неудачный выпад и поманил рукой войти, будто и не было угроз со стороны гостей. Будто и не он вовсе грозился придушить бедного Субина за испорченный свитер и не запугивал несчастного страшной расправой за непослушание. Парня словно подменили, при свете дня он действительно походил на ангелочка, прячущего, как казалось Ёнджуну, чёртов дьявольский трезубец за спиной — похоже, паранойя Субина стала заразнее сибирской язвы.              Парень, на ходу назвавшийся Кан Тэхёном, провёл их в подвальное помещение дома, вход которого находился с внешней стороны двора, окружённый каменной кладкой и лестничным спуском вниз к крупным дверям из тёмного дуба. Субин икнул, когда понял, что запахло жареным, и шепнул Ёнджуну, стреляя глазами на нового знакомого:              — Спуск в ад, хён, нам пиздец, — за что получил колкий толчок под ребро, чтобы перестал нагнетать и так пугающую атмосферу. Тэхён же, напротив, был отчего-то развеселившимся, всё ещё с неверием поглядывая на пришедших. В голове он самодовольно окрестил парней «tamed doggies», для дрессировки которых хватило лишь грозного взгляда, одного некрепкого, по его меркам, удушения и зловещего звонка в ночи. И теперь мечта о собственных моделях для последней коллекции кастомных джемперов и лонгсливов так кстати осуществилась, хоть он и не рассчитывал, что его «в шутку лишь» брошенная угроза подействует.              Кан не мог найти подходящих моделей на просторах сети и отечественном варианте kmodels, глаз всё никак не цеплялся за худых дам и юношей, излучающих дорогой аристократизм и изящество. Тэхён безуспешно искал в лицах нечто иное, нечто бунтарское и строптивое. И вот два идиота, что без всякого портфолио, многослойной ретуши и фильтров, являлись теми ещё красавчиками, как раз подходили по всем параметрам, да и на контрасте их характеров обыграть различные темы коллекций одежды было как раз плюнуть.              Особенно этот — с дерзким лисьим прищуром, более хладнокровный и уверенный, походил на тот типаж бунтаря-оторвы, который Тэхён стремился найти.              Когда их окружили потёмки подвального помещения и за спинами раздался тяжелый грохот массивных дверей, Ёнджун уже действительно верил, что с таким звуком на похоронах захлопывается крышка гроба. И уже начав молиться великому Будде о всех грехах, что он успел при жизни совершить, как перед глазами вспыхнула целая феерия неонового освещения, развеявшая кромешный мрак.              Тэхён хлопнул по выключателю, разом активируя все источники света: аркадные вывески из диодных лент, сделанные под заказ; ультрафиолетовые лампы, установленные под потолок, которые выдали все дизайнерские внутренности помещения и огромную граффити на тёмной стене: «FANCY CELLAR». Небольшой по площади подвал размещал в себе широкий стол, заваленный разнообразными тканями, разорванной одеждой, вырезками, чертежами выкроек и прочим текстильным хламом, который, кажется, хозяину студии совершенно не мешал. Крупная производственная швейная машина, бесчисленные полки, заполненные канцелярскими принадлежностями и книгами по пошиву, современной моде и автобиографиями известных кутюрье. Рядом со столом был импровизирован уголок для фотозоны, обтянутый плотным белым полотном и направленными прожекторами, на пару стоящих в центре портновских манекенов. На их полистироловые плечи были накинуты диковинные джинсовые куртки, истерзанные бесчисленным количеством булавок и тонкими цепочками, свисающими с рукавов и нагрудных карманов; стальными бляшками, изящной инкрустацией из крупных гранёных камней, металлических бусин и шипов. Стойки с вешалками также пестрили наличием кастомной одежды, подвергшейся модификации уже стоящего в центре всего этого творческого хаоса Кана, с широко разведёнными руками:              — Welcome to «Fancy Cellar», guys, чувствуйте себя как дома! — широко улыбнулся парень, видя, как нижняя челюсть приглашённых гостей безвольно стремится встретиться с полом. Ёнджун не знал, что испытывает больше: страх перед неизвестным или искреннее восхищение, и, поддавшись детскому любопытству, стал исследовать каждый диковинный уголок мастерской. Субин подобно старшему уже крутился на месте, осматривая насыщенный интерьер, вылупив глаза из орбит. Очевидно, страх, что так долго преследовал его в образе ранее неизвестного парня, куда-то моментально испарился, сменяясь щенячьим восторгом и лёгкой эйфорией от увиденного, будто с картинок, фантастического подпольного пристанища.              С этой ноты началось их приятное партнёрство — Тэхён облачил парней в свой лучший кастом и со всех углов фотографировал на айфон, восклицая поочерёдно «that`s lit!» и «oh yes!» из-за удивительной способности обеих новоиспечённых моделей меняться под направленным на них объективом. Так, кажущийся до этого неловким тихоней, Субин раскрывался с другой стороны — более зрелой и манящей, когда вздёргивал бровь и смотрел из-под полуприкрытых ресниц. Этому его на ходу научил Ёнджун, предполагая наперёд, что такой простой приём сможет вылепить из лица друга что-то подходящее для кадра, и подойдёт тому рваному джемперу, что на нём был, со вставками ажурной сетки и металлических колец в горловине. Сам же с восхищением рассматривал надетый на него свитер-франкенштейн, который был собран из частей других тканевых изделий и скреплён толстым неупругим шнуром, продетым в бесчисленное число металлических люверсов. И пока до него самого не дошла очередь в персональной фотосессии, он продолжал цепляться взглядом за вырезки из глянцевых журналов, развешанных на одной из стен, и миниатюрный стеклянный холодильник, из которого на него смотрела бутылочка бурбона шестилетней выдержки. Он был прекрасно осведомлён о стоимости подобных буржуйских напитков, и лишь в голове мог представить обещанный производителем тонкий вкус: нотки крем-брюле, карамели и ванили. Он присел перед холодильником, разглядывая бурбон через стекло, словно бесценный музейный экспонат, и непроизвольно сглотнул слюну.              — «Woodford Reserve», отец из Америки прислал, — отвлёкся на него Тэхён, когда заметил внезапную пропажу из своего поля зрения. — Роксы в шкафчике рядом, if you wanna try it.              — Правда? Можно?              — Why not? Можешь и нам налить, выпьем за знакомство, — кивнул ему добродушно Тэхён и моментально вернулся к своей модели, которая всё пыталась высмотреть, что там такое скрывается в мини-холодильнике и что заставляет Ёнджуна так светиться от счастья, как полярная звёздочка.              Последний нашёл не только роксы, но ещё и сахарный сироп, крепкий ромовый биттер, а в морозильном отсеке холодильника крупный лёд, из чего вышло три порции отменного «Олд фешенд», рецепту которого его обучил сонбэним на работе пару месяцев назад. Ёнджун тогда хоть и работал подмастерьем, или как сказал бы Тэхён — «barback», на его любопытство и тематические вопросы старший бармен с удовольствием рассказывал об истории того или иного алкоголя, а ещё натаскивал его по традиционным рецептам, которые парень впитывал в себя, как пористая губка. Да так, что вскоре смог встать за бар один, если старший заболевал или брал отпуск, и используя свои самые сладко-коммерческие улыбки и томный тон, распродавал дорогущие коктейли местным одиноким дамочкам, отдающим за его подхалимство последние гроши.              Протянув Кану его остуженный заранее рокс с готовым старомодным коктейлем, Ёнджун стал самодовольно наблюдать с каким смаком тот осушил свою порцию и протянул, жмуря одновременно и от крепости, и от сладости большие глаза:              — Jesus, dude, как много у тебя скрытых талантов?              — Это не талант, а рабочий опыт, — отмахнулся парень, плохо контролируя прильнувшую к скулам красноту.              — Don't sell yourself short, silly. Это один из лучших «Old fashioned» в моей жизни!              «Алкоголь сближает», — думал Ёнджун, готовя позже уже следующий раунд для занятых съёмкой парней. Тэхён уже не казался ему таким напыщенным и жеманным, несмотря на его чудаковатый кашемировый беретик и смешанную лексику. Субин, разморенный бокалом виски, уже совсем не тушевался и вставал во все позы, в которые его гнули, и сам проявлял инициативу, чем удивил даже самого старшего. А когда пришла очередь Ёнджуна, в речи уже всей троицы стал проскальзывать заразительный иностранный сленг. Виски в крови позволял малознакомым парням сближаться со скоростью, переходящей в световую. Тэхён на свой ранее заданный вопрос о скрытых талантах Ёнджуна получил однозначный, хоть и невербальный ответ в отдаче на съёмке. Та обрушилась на него такой неописуемой энергетикой, заставляя хозяина подвала заворожённо охать и вдвойне осыпать парня зарубежной похвалой.              Ближе к вечеру, когда Кан был более чем доволен получившимися кадрами и выпитым спиртным, он от всей души поблагодарил парней за помощь и всучил каждому символичные пятьдесят тысяч вон, несмотря на их отпирания и напоминания, что именно они возвращают долг, а не иначе. «Вы перевыполнили райд, это за хорошую работу и прекрасный „Олд фешенд“», — настоял Тэхён, наконец меняя старые контакты с Prick-ов на более дружелюбные: «two-faced binnie» и «charming junnie».              И, казалось, вечер в компании нового лица можно было отложить в памяти приятным воспоминанием, а заработанные так просто деньги — в свой исхудавший кошелёк. Но Субин периодически вздыхал по отличному виски и творческой мастерской Кана, заворожившей его неоновыми росписями на стенах и классной кастомной одеждой, часть которой он бы с удовольствием забрал себе в гардероб. Да и сам Ёнджун прикипел душой к малоизвестному дизайнеру, до сих пор повторяя заевшую фразочку «Jesus Christ» при любом удобном случае.              Поэтому, когда спустя неделю на телефон Субина пришло сообщение с околоизвестного номера, отпечатком оставшегося в памяти из-за страха возмездия, первое, что он сделал, — написал Ёнджуну радостное:              «Тэхён-а объявился!» — и переслал ему вдогонку краткое послание:              «Я закончил кастомить две джинсовки, а ещё обновил мини-бар. Wanna hang out?»              На чём трое вскоре и сошлись, скрашивая вечера за отсъёмом новых отделанных шмоток Кана и выпивкой, наличие которой Ёнджун уже и сам обогащал докупленными вермутами, биттерами, сиропами и крепким ромом. А также шейкером, парой джиггеров и прочей барменской утварью, которой помалу пополнял алкогольный тэхёнов уголок. Субину вскоре разрисовали анимешными мордашками принесённую толстовку, которую Кан размалевал за полдня в его присутствии, отхватывая пламенные комплименты за сходство с оригиналом и мастерство парня к рисованию. Ёнджуну закастомили его старые джинсы-трубы, с которыми он уже собирался распрощаться. Но после вдоха второй жизни не вылезал из них, каждый раз оглаживая вбитые металлические кнопки вокруг разорванных коленей и разглядывая исписанную надписями ткань:              «The only thing in life achieved without effort is failure»

      «Motivation will almost always beat mere talent»

      «Today's accomplishments were yesterday's impossibilities»

             Ёнджун с Субином вскоре стали действительно отказываться от вечно предлагаемой платы, говоря: «С друзей денег не берём», чем чуть ли не довели стойкого Кана до слёз. С тех пор их дружба стала как дорогой виски, что не разбавляют добавками и выдерживают в дубовых бочках очень много лет, распродавая малыми партиями за бешеные деньги.              Тэхён не так давно задумчиво озвучил родившуюся мысль о собственном бренде и желании найти профессионального фотографа, ведь, как бы хороша камера в айфоне ни была, ему не хватало элементарных навыков для нормальных «продающих» кадров, знаний обработки, да и просто-напросто — специалиста, что расскажет ему тонкости, которые сам он не особо горел желанием изучать. Когда есть деньги на покупку услуги — ты её покупаешь, а не думаешь, как выкрутиться своими силами. Тэхён не был беден и знал цену информации, которую хотел получить.              Субин в тот вечер как-то загадочно произнёс, что имеет одного фотографа в своём кругу общения и спросит его, сможет ли он посодействовать. Ёнджун нахмурился на это внезапное предложение, не понимая, кого тот имел в виду, если до этого ни с кем кроме старшего и не общался вовсе. Может, это интернет-друг, про которого Субин не рассказывал? Или Ёнджун в силу возраста уже забывал что-то, приписывая все старческие болезни к своим небольшим годам? В любом случае, Тэхён был рад и этому, и попросил как можно скорее предоставить ему человека в помощь, ведь лёгкие кастомные ветровки, которые он приготовил к весне, должны разлететься в сезон, как горячие пирожки.              Помня о просьбе друга, Ёнджун иногда интересовался у Субина про неизвестного ему фотографа, на что получал краткое: «Ещё н-не спросил…», таким неуверенным и взволнованным тоном, что старший терялся, не зная, а существует ли такой человек вообще или младший просто водит их с Каном за нос. Правда, причин для этого не было, и выгоды во лжи у друга не находилось, поэтому Ёнджун верил ему, иногда любопытствуя, принял ли предложение его неназванный знакомый.              А сегодня, в день открытия скейт-парка, Субин впервые ответил иной фразой, когда старший вёл с ним телефонную беседу:              — К сожалению, он уехал на родину на какое-то время. Похоже, что-то случилось и… чёрт, я же обещал Тэхёну… что же делать? — тушевался он на другом конце провода, явно мечась из угла в угол. Ёнджун не разделял его волнения и предложил просто сказать как есть, ведь Кан — взрослый мальчик и может самостоятельно найти себе человека в помощь. Их же нашёл. Несмотря на обстоятельства, конечно.              — Думаю, ты прав… — неуверенно согласился Субин, и судя по звукам из телефона, всё-таки сжёвывал собственные губы. — Ладно, хён, я уже выхожу, встретимся в парке!       Кинув в ответ «see ya», так нагло сворованное у Тэхёна, Ёнджун завершил вызов и продолжил путь к месту назначения, держа подмышкой свою доску. Поиски некоего фотографа не входили в его планы уж точно, и он намеревался насладиться лишь предстоящей поездкой по обновлённым рампам и кикерам, если, конечно, отобьёт себе хотя бы место для разгона. В любом случае, сегодняшний день вряд ли мог быть испорчен чем-либо: долгожданный выходной, открывшийся после реконструкции спот, недавно пришедшая зарплата, почти безмятежное настроение… У судьбы нет и шанса омрачить его планы, как бы она ни старалась.              Но, чёрт, как же он ошибался.       

★★★

             Бомгю с горем пополам сдал своё скудно расписанное задание и прилагаемое к нему фото, уже не помня даже, что заставило его так восхищаться лиловой утренней зарёй на набережной. Потому что разбитый объектив перекрывал все приятные воспоминания об удачном кадре, все щемящие в груди чувства и даже физическую боль еле заживающих колен. Всё, о чём парень думал, так это о желании поскорее найти деньги, чтобы залечить, — нет, не колени, ноющие каждый день, — стеклянную линзу. Привести никон в рабочее состояние и предусмотрительно подобрать ему плотный футляр, чтобы не повторить печальной судьбы дважды. Держать фотокамеру в некрепких руках — плохая, как оказалось, привычка, и совершенно ненадёжная.              Бомгю перестал доверять даже самому себе.              Преподаватель хмуро оглядел его распечатанную на матовой плотной бумаге фотографию, прочёл её описание, идею, место и время сделанного кадра, и зачитал вслух нарочито громко: «Прыгающее, как ребёнок, солнце на линии горизонта, развлекающееся на игровой площадке мира…» — да так, что за спиной парня послышались недвузначные смешки и тихие перешёптывания: «Игровая площадка? Ему пять лет, что ли?» и «Кажется, кого-то обделили вниманием в детстве…». Бомгю поёжился и пожалел, что имел острый слух, особенно на подобное. И в ту же секунду захотелось сравняться с землёй, когда преподаватель захлопнул его папку с заданием с самым скучающим видом во вселенной и небрежно откинул её в стопку других.              — Суть ясна, но немного несерьёзно для студента последнего курса. Я бы порекомендовал вам внимательней отнестись к прилагаемым примерам в методичке, сделанным вашим младшим тонсеном Хюн-…              — Моя оценка? — раздражённо прервал Бомгю, не собираясь дослушивать окончание фразы. Ведь неозвученное имя и так вертелось в его мозгу круглосуточно, не желая покидать черепной коробки. Кай то, Кай это — парню порядком надоело слушать от преподавателей одно и то же, будто пластинку заело у всех одновременно.              — …Могла бы быть «B» с натяжкой, но за ваше нетерпение и неуважение к чужому труду — «C+», — заключил профессор, с нажимом выводя названную оценку в своём журнале. Бомгю сгорал от желания повырывать рыхлые страницы и засунуть искомканную бумагу в задницу зазнавшегося старика, не замечая, как собственный рот против воли открывается:              — Вы здесь единственный, кто не уважает чужой труд!              Аудитория выжидающе притихла, убавляя свой говорливый гул, и прислушалась, понимая, что попкорн сейчас не помешал бы. Бомгю если и хотел вернуть время вспять и натянуто улыбнуться напоследок, перед тем, как занять своё место в шаткой системе высшего учебного заведения, слишком завёлся для того, чтобы усмирить свой пыл. Он был далеко не тихоней или терпилой: половину детства провёл воткнутым в угол за нерадивый характер, за что часто ссылался к дедушке, единственному, кто нашёл на него управу. Грамотно вспахал нужное русло, в которое парень направил всю бушующую подростковую энергетику. Русло, на котором строил бетонную плотину грёбаный университет, родители и тот придурок, который сбил его пару дней назад. Русло, которое иссыхалось из-за отсутствия былого напора, ведь Бомгю и сам перекрывал поток, ревя по ночам в подушку от тщетности и собственной безысходности.              Профессор раздул ноздри от злости и весь зарделся, яростно перерисовывая «C+» на «D».              — Чхве Бомгю, вы зазнаётесь, покиньте аудиторию! — предупреждающий тон не остудил разгорячённую голову парня, и тот выпалил в ответ:              — О, спасибо, что разрешили! А то я всё думал, как бы слинять с вашей тухлой лекции! — и резво развернувшись к дверям аудитории, выскочил за порог, слыша в спину: «Что за нахальство вы себе позволяете?!» от бушующего гневом профессора и более тихие, еле различимые: «Ну что за лузер…» и «Что с ним не так? Ненормальный…» от сокурсников, которых парень на дух не переносил. Пусть думают что хотят, возможно тогда в их пустых головах запустится хоть один мыслительный процесс. Пусть говорят за спиной и продолжают отпускать проскальзывающие шуточки и смешки — плевать, будто что-то изменится. Бомгю выбежал из университета, задыхаясь от нахлынувшей злости и обиды. Слёзы опасно кололи глаза, но парень успешно смаргивал их, заставляя себя держаться стойко и не ныть из-за всяких идиотов, не принимающих его виденья. Не ценящих как следует.              Все последующие пары словно назло всему университету парень решил вычеркнуть из личного расписания, поправляя шопер на плече, в котором без острой надобности лежал панасоник, скорее как талисман на удачу. Правда, в очередной раз его чары не сработали, оставляя Бомгю в одиночестве жевать губы от жгучей досады. От вновь нахлынувшего разочарования и собственной неуверенности, которую парень каждый день отгонял всё менее убедительно.              «Я — талантлив!» — повторял он себе, не чувствуя внутри ни единого подтверждения пустым словам. Не видя поддержки извне, в мире, в котором будто каждый имел при себе стальное опровержение его разбухшему, как утонувший мертвец, убеждению в собственной состоятельности.              «Я — талан-…» — вторая попытка призыва увядающей самооценки увенчалась приливом внезапных слёз, которые пришлось стыдливо сглатывать, спешно убираясь с крыльца университета, чтобы ещё кто-либо не стал свидетелем его внутренних терзаний.              Его взвинченное состояние просило проветривания, поэтому возвращаться домой парень не спешил, вышагивая по улицам городка без определённого ориентира. Он бродил по пешеходным дорожкам, много смотрел на прохожих, профессионально делая вид, что просто оглядывается по сторонам. А затем доставал панасоник и делал пару интересных снимков. Каждый из них ластиком проходился по грифельному «ЛУЗЕР», стирая мало-помалу его след в голове — персональная терапия, собственное необходимое лечение, навсегда оплаченное дедом посмертно. Вечное страдание, которое губит и возрождает одновременно.              Кадры множились по мере прогулки: бегущие беззаботные детишки, перепачканные мороженным; старушка на лавочке, уснувшая за чтением местной газетёнки; парочка влюблённых, жарко спорящих между собой посреди улицы — кажется, действительно серьёзный конфликт. Раскрасневшийся Бомгю запечатлел и их на камеру, восхищаясь чужой надрывной эмоциональностью. Для кого-то это покажется нелепым — наслаждаться чужим скандалом, тем более публичным, но Бомгю находил в этом нечто прекрасное, душераздирающее и притягивающее. Открытый театр, истинная человечность на расстоянии вытянутой руки.              Кто-то однажды сказал, что фотограф делает снимки людей не которых хотел бы сфотографировать, а которых хотел бы знать. Бомгю хотел знать весь мир, но его желание так и остаётся без взаимного ответа.              «Надеюсь, у вас всё будет хорошо», — горько подумал он о людях с фотографии, которые никогда не узнают его имени. Он растёр румяное лицо, стараясь отогнать прильнувшую кровь, и побрёл дальше, слыша в отдалении кварталов глухой шум музыки, будто проводился какой-то парад или открытая ярмарка. Бомгю не был наслышан о текущих мероприятиях в городе, так как особо и не интересовался новостями, хотя стоило бы — в силу будущей профессии. Но место, где он жил, было скудно на новые события. Следуя своему любопытству, он зашагал на звук музыки, вяло радуясь, что старый панасоник ему сегодня ещё пригодится.       

★★★

             Субин нерешительно съехал с высокой площадки рампы вниз, чуть ли не убравшись после первой попытки. Ёнджун не винил его за тряску в ногах, он и сам чувствовал это лёгкое волнение после долгого перерыва. Парк реставрировали целых три месяца в зимний сезон, за которые парни успели отвыкнуть от ощущения падения и маневрирования на боковых склонах. Его друг взлетел на противоположный бок рампы и уже готовился сделать финт, развернув корпус на сто восемьдесят градусов, как вдруг полетел вниз, чуть ли не встречаясь носом с деревянной поверхностью конструкции, спасая своё испуганное лицо лишь кувырком через спину. Ёнджун, стоя в стороне, не сдержал смешок и громко зааплодировал сопящему Субину, приговаривая: «Отличный фронтфлип, дружище!», на что друг раздосадовано закатил глаза и поспешил подобрать укатившуюся от него доску.              Галдёж в парке стоял неописуемый. Каждому зеваке хотелось взглянуть на собранную кучку гоняющих подростков, которые будто с цепи сорвались, обкатывая новёхонькие сооружения спота под громкий олдскульный рэп из установленных в день открытия динамиков. И пока очередной позабытый временем исполнитель вещал басом, что был рождён на улице, Ёнджун махом забрался на площадку рампы, поправив свои задравшиеся светлые джинсы, и упёр тейл скейта в край склона, намереваясь махом скатиться вниз. Внутри приятно завибрировало предвкушение свободного падения. Миг, когда под ногами нет никакой опоры вовсе, когда весь мир замирает перед глазами, останавливает своё течение времени, исчезает.              Ёнджун был влюблён в это чувство невесомости, в ударяющую в лицо скорость, прохладный ветер; адреналин, импульсами отдающийся по телу — всё это позволяло забыть на мгновение, что парню по имени Чхве Ёнджун нужно будет завтра встать на работу, делать что-то каждый день, чтобы не чувствовать себя таким бесполезным куском дерьма. Просто пробовать жить жизнь обычных людей, на автопилоте. Выполнять простые инструкции, которые навязывает ему телик изо дня в день, вещая про очередной успешный запуск ракеты в космос и вручение Нобелевской премии юному учёному за вклад в развитие человечества. Навязывая успех, полезность и сраное здоровое питание, обязательный набор витаминов в руках обворожительной цыпочки, от которой его уже воротило, и другие обобщённые ценности для правильного общества. Ёнджун правильным не был. Не был успешным, не имел целей и желания пробиться на высокую карьерную ступень, как его отец, не пихал в себя выписанные дорогущие бады для поддержания здоровья и юной красоты, как мать, и в целом, в сравнении с ними казался лишь мешающим бельмом на глазу.              Он был сыном, про которого не говорят на семейных обедах, расписывая его последние успехи в университете или на работе. Потому что из университета Ёнджун отчислился спустя неделю занятий, понимая, что не видел смысла в том, что он делал и где находился. Зачем ему знания, которые он никогда не применит в будущем, и специальность, приписанная ему родителями чуть ли не с рождения. Парень умолчал об исключении, оставаясь на другом конце Кореи от родителей подальше, рисуя для них идеального сына, который всё ещё учится, и даже нашёл хорошую работу, что помогает ему жить в собственном жилье почти беззаботно. Вот только никакой учёбы, да и хорошей работы, у него не было: мелкие заработки то тут, то там, пока он не прижился за барной стойкой. Полуфабрикаты, захудалая однушка с жёстким матрацем, и сомнительные, как сказала бы мать, связи. Зато у Ёнджуна была жизнь — обычная и неприметная, но была, поэтому, говоря про «беззаботность», он действительно не врал. Отцу и матери было достаточно галочки «высшее образование», которое по нехитрому родительскому плану должно было привести к следующему — «успешная карьера» и «обеспеченная жизнь». Никто не спрашивал, этого ли Ёнджун хотел.              Ведь все этого хотят, разве не так?       Не так.              Ёнджуна с раннего возраста ставили перед выбором, но парень не видел вариантов и тыкал наугад, по итогу запутываясь в сложно сплетённом лабиринте. Не всегда движение направлено вперёд, и как бы ни пихали его в спину родители, он продолжал топтаться на месте, не понимая, почему мыслит иначе и не жаждет прописанного сценария судьбы. Всё оказалось просто — он сам хотел стать его автором, с нуля, а не читать уже написанный, такой клишированный и заезженный текст. Ёнджун хотел просто жить, а не следовать.              Парень прикрыл глаза и шагнул на борд, чувствуя волнительные мурашки по всему телу. Он легко улыбнулся, ощущая, как проваливается, пока колёса доски не коснулись боковой стенки рампы. Ёнджун машинально перенёс вес, набирая скорость на спуске, и почти стал реактивной ракетой, несясь к противоположной возвышенности. Всё перестало существовать вокруг, лишь звук доски под ногами, свист ветра в ушах и…              — Уёбок, это ты!              …И внезапно ворвавшаяся в голову атомная бомба, которая вывела его из строя почти мгновенно, подкашивая ноги. Он слетел с борда, продолжая двигаться по инерции вдоль склона, но понимая, что скорость не даёт и шанса на мягкое приземление, оступился и вписался лбом в противоположный склон рампы. Тупая боль отдала в висок пульсацией, а расшибленная бровь опасно захолодела — похоже, кровавая ссадина ему обеспечена. Ёнджун зашипел, медленно поднимаясь под чужой гулкий галдёж и противный свист со стороны: «Красиво убрался, парень!», на которые он не обратил внимания вовсе. Потому что со стороны почувствовал на себе прожигающий взгляд, такой тяжёлый и знакомый ровно настолько же, как и голос, показавшийся парню поначалу и вовсе фантомным. Неужели совесть решила подловить его в самый подходящий для расправы момент? Вот только развернув голову на источник всех негативных эмоций, сконцентрированных в узнаваемом почти точно силуэте, Ёнджун даже не удивился. Обознаться было сложно: те же блестящие опасностью и холодной кровожадностью глаза, сжатые от злости пухлые губы и придурошная причёска, прядями обволакивающая тонкую шею парня. Та самая «дорогуша», плачущая из-за него на набережной, с нулевым слухом и инстинктом самосохранения, кроющая его трехэтажным матом, да таким басистым, что звук голоса так и продолжал преследовать парня в судорожных снах. Вездесущее проклятие.              — Это ты! — повторил задыхающийся от злости парень, тыкая в Ёнджуна пальцем, будто запуская острое копьё в его и без того растерзанный лоб. Ссадина внезапно разболелась сильнее, накатывая на парня пищащим звуком в ушах, словно неизвестный не кто иной, как магистр тёмных искусств. Одеяния и правда выдавали в нём принадлежность к чёрному культу, ведь иного оттенка в его имидже замечено Ёнджуном не было ни в прошлый раз, ни в этот. Всё та же старомодная куртка, явно великоватая ему в плечах, свитер крупной вязки, рваные во всех приличных и неприличных местах широкие джинсы, стёртые массивные берцы и отсутствие элементарной вежливости.              Субин наконец отмер от раздавшегося возле уха ора и вылупился на ненормально-пыхтящего паренька, вписывающегося в недавний рассказ старшего о первом сбитом с ног человеке. Сложив два плюс два и помножив это число на громогласное «уёбок», а следом — на застывший вид Ёнджуна, Субин сообразил, что дело пахнет жареным, и поспешил встать на пути незнакомца, который уже расправил плечи и сделал шаг вперёд.              — П-подожди, не стоит-… — но его успокаивающий тон был абсолютно проигнорирован, как и выставленная рука, яростно откинутая в сторону. Неизвестный на него даже не глянул и продолжил подходить ближе к сооружению, где находилась его жертва. Он, очевидно, намеревался надрать зад найденному подлецу, из-за которого бедняга-никон лежал дома без дела. Из-за которого Бомгю выплакал последние слёзы и перестал воспринимать утреннее запечатлённое зарево, как нечто великое и грандиозное. Из-за которого у Бомгю определённо будут проблемы в университете, ведь именно этот ублюдок был частью причины его отвратительного настроения.              Это всё из-за него. Из-за уёбка, разбившего его объектив и нагло слинявшего без извинений.              Бомгю не сразу заметил ещё одно тело, преграждающее путь, ведь всё, что перед глазами было, — это сцена жестокого убийства. В главной роли — вставший на ноги парень с разбитой бровью, имеющий наглость её так дерзко вздёрнуть. У Ёнджуна голова разболелась так, словно одно присутствие взвинченного паренька множило свежие раковые клетки в голове, вытесняя часть поражённого мозга. Конфликт привлёк много лишних глаз. Прилюдно оскорблённый почётным «уёбок», Ёнджун не мог оставить всё как есть и разобраться по-взрослому. Поэтому он приторно-сладко протянул, шагая к краю рампы убедительно-устрашающей походкой:              — О, дорогуша, какая встреча. Не могу сказать, правда, что приятная, — Субин смотрел на старшего непонимающе-поражённо, потому что последний обычно отличался спокойствием и хладнокровностью, самолично никогда не разжигая пламя войны без крайней необходимости. Он скорее постарается сгладить углы, виртуозно пригрозить небылицей и слинять, чем лезть на рожон и подставлять щёку под удар, который определённо случится, если парни, наконец, поравняются. Ёнджун уже спрыгнул с рампы, нависая над подошедшим вплотную парнем, усмехаясь с их небольшой разницы в росте — первое преимущество за ним. Он смотрел свысока, гадко скалился, заставляя соперника вскипеть и вцепиться в горловину его толстовки обеими руками.              — Взаимно, ублюдок. Ты торчишь мне стекло, говна кусок, не заставляй меня выбивать его из тебя силой, инач-… нгх! — рычал Бомгю сквозь зубы, периодически потряхивая парня, чтобы стереть эту блядскую ухмылку с его губ. Но тот под конец угрозы прервал его, схватив за напряжённые запястья и сжав с такой силой, что Бомгю не сдержал болезненный стон, позорно раздавшийся где-то в глотке.              — «Иначе» что? Снова расплачешься? — Ёнджун винил во всём полученную ссадину, которая вышибла напрочь последнюю серую жидкость. Причину, по которой чужое сердитое лицо и едкие фразочки вызывали в нём столько ответной реакции, — он не знал, но предполагал, что капризное озорство и капля чувства величия делают с ним непоправимое. Очень хотелось показать наглому пацану, что с Ёнджуном связываться не стоит. — Не перенапрягайся, дорогуша, драки вряд ли твоё.              — Хочешь проверить? — проскрежетал Бомгю в ответ, лишь сильнее наматывая воротник чужой толстовки на свои сжатые кулаки. Не дожидаясь положительного или отрицательного ответа своего горе-собеседника, он что было силы рванул на себя парня и прописал ему по разбитой брови своим твёрдым, во всех смыслах, лбом, победно слыша чужое болезненное кряхтение. Но... собственная голова тоже имела способность чувствовать.       Перед глазами забежали мушки и Ёнджун отшатнулся на пару шагов, хватаясь за голову, взвывшую вновь. Былое озорство сменилось бушующей яростью. Он подлетел к рассеяно покачивающемуся парню, и, схватив его за ворот, замахнулся в слепой злости, на секунду лишь замечая чужой испуганный взгляд. Эта мелкая чёртова деталь сделала его удар по высокой скуле парня не таким сокрушительным, как Ёнджун хотел бы, да и остудил бурлящую кровь, позволяя вопросу разума «что я творю?» наконец родиться в застеленной гневом и разбитой дважды голове.              Первая драка в жизни Бомгю закончилась полным разгромом, отправив его в нокаут. Удивительно, как он не встретился задницей с асфальтом под ногами — помощи ждать было не от кого. Но в последний момент его так кстати подхватил незнакомец, безуспешно пытающийся помешать конфликту.              — Какого чёрта, хён! — что было встречено не менее растерянным взглядом старшего, который будто сам только что пробудился после долгой спячки. Его со стороны обошли несколько молодых ребят, держащих свои расписанные борды в руках, и вежливо попросили свинтить подальше и не портить никому настроение. Вокруг собралось и так слишком много народу, перепуганных юных девчонок, хватающихся за сердце, и ворчащих райдеров, явно не жаждущих лицезреть чужие разборки посреди открывшегося спота.              — Забирайте доску и проваливайте, найдите другое место для выяснения отношений, — шикнул на него подошедший паренёк лет шестнадцати, всунув позабытый борд Ёнджуну в руки. Последний подумал, что именно поэтому и чувствует себя рядом с юным поколением так неловко — они на порядок умнее и зрелее того, кто поддался собственным эмоциям и позволил крыше уехать по направлению в пизду.              Он грузно выдохнул и шагнул к разнервничавшемуся не на шутку Субину, мотнув головой на выход из парка.       

★★★

             За углом спота был торговый автомат с прохладительными напитками и свободная лавочка, на которую Субин усадил всё ещё полусознательного парня, держащегося только на подкошенном чувстве собственного достоинства и непробиваемой упёртости. Лицо горело после удара, голова шла кругом и пульсировала, но раздражение всё так же оставалось на уровне «критическое», однако на драку парень настроен больше не был. Объект его ненависти находился на противоположном конце лавки, делая вид, что соперник растворился в воздухе, полностью игнорируя его замыленный, но всё ещё острый взгляд исподтишка. Субин разменял кровные воны на пару ледяных банок спрайта и с тяжёлым вздохом передал сначала Ёнджуну, осуждающе качая головой. На что старший шикнул тихое: «Он первый начал», уже после слыша, как по-детски это звучало. Субин был согласен с этим, строя лицо по типу: «Ты серьёзно, хён? Мы не в детском саду», и поспешил удалиться к другому притихшему парню, надеясь, что тот не вырубился.              — На, приложи, это поможет, — Субин протянул покрытую конденсатом алюминиевую банку и принялся играть в дурацкие гляделки с парнем, который капризно сопротивлялся чужой непонятной ему заботе. Но вялость в теле не позволила ему победить в этой неравной борьбе — взгляд у высоченного парня был внезапно хмурый и настойчивый, несмотря на его невинное, как показалось ему раньше, лицо и следы ямочек на щеках. В итоге тот насильно всунул ему в ладонь банку, завершая этим бессмысленную битву, и вместе с его рукой приложил холодный напиток к воспаляющейся ссадине, видя, как незнакомец дёрнулся от резкой смены температур.              — Держи-держи, — отчеканил он командным тоном, плотнее прижимая чужую руку к ушибленному месту, удовлетворённо подмечая, как парень наконец-то слушается. Складка меж его бровей разгладилась, возвращая Субину более добродушно-привычный вид, и он осмелился пойти на контакт с этим неопознанным диким зверьком:              — Я — Чхве Субин, — тихо произнёс он, будто ступая по тонкому льду. Незнакомец задержал на нём взгляд полный подозрения, но парень осторожно продолжил: — А твоё имя?              — А моё — Чхве НеТвоегоУмаДело, — фыркнул тот, капризно отдёргивая лицо от прижатой банки. Общаться с друзьями ублюдка, сидящего рядом, Бомгю не горел желанием. Но Субина, в отличие от Ёнджуна, не так тревожила чужая нервозность и выпады. Он с лёгкостью проглотил колкость и добродушно усмехнулся:              — Хорошо, НеТвоегоУмаДело, так и запомню. Ну и что между вами случилось?              — У него просто не все дома, не видишь? — вдруг отозвался сбоку Ёнджун со звуком хлопка открывшегося газированного напитка. Бомгю шумно втянул кислород носом и стрельнул на него яростным взглядом:              — Нахуй сходить не хочешь? — собрал он последние силы на ругательство, понимая, что второго дыхания для драки у него не открылось. Да и, кажется, у недруга — тоже, тот вяло перевёл на него хмурый взгляд и лишь глухо ответил:              — После тебя, дорогуша.              — Ребят, алло! — твёрдый голос Субина вернул их на землю, заставляя Ёнджуна поморщиться и, наконец-то, отпить сладкой газировки, чтобы перебить её вкусом чувство внутренней горечи. Язык пора было вырвать из глотки и найти новый, потому что старый, кажется, вышел из строя и совсем не слушался. Пока парень делал жадные глотки из банки, Бомгю на автомате мазнул по нему взглядом, будто ждал угрозы вновь, как тут же выпал из мира и провалился.              Запрокинутая голова, чёрные смоляные волосы, развевающиеся на лёгком ветерке, прикрытые глаза… Что-то в его профиле заставило Бомгю засомневаться в своём здравом рассудке: образ со старой фотографии, к которой он возвращался в последние дни, вспыхнул перед глазами, повторяя чужие черты лица так выверено и точно. Бомгю тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения, и решил, что его отбитый разум просто перепутал переменные местами, смешивая кадры памяти в однородную кашу. Ему лишь показалось, почудилось, привиделось прямое отношение этого ублюдка к полюбившейся фотографии. Ведь не мог же сидящий рядом напыщенный, бессовестный хмырь быть тем, кто подарил ему бесценный кадр, сотую долю своей жизни, множество раз спасая от уныния?              «Бред какой-то», — подумал Бомгю, невольно возвращая пуще раскрасневшуюся щёку к прохладной банке.              — Ты говорил, что хён тебе должен… э, стекло? Прости, я не особо понял, — замялся Субин, пробуя вновь пробиться сквозь нерушимую стену чужого молчания. Бомгю то ли был растерян внезапным открытием, то ли слишком устал, чтобы брыкаться и дальше, он терпеливо выдохнул и вдруг заговорил:              — Объектив. Он разбил мой объектив.              Ёнджун прыснул со смеху в стороне, заставляя Субина предостерегающе на него шикнуть, но эта тема для Бомгю была слишком болезненна, чтобы он стерпел в тишине:              — Смешно тебе, блять? Смешно?! — проскрежетал он сквозь зубы, хотя пару секунд назад клялся и божился, что не станет лезть на рожон. Инстинкт самосохранения у Бомгю постоянно сбоил в самый неподходящий момент. И не только у Бомгю — Ёнджун развернулся к нему всем корпусом и с вызовом вперился взглядом, расплываясь в самодовольной улыбке:              — Ещё бы, такие песни тут поёшь — разпиздёжные. Помню я твой фотик этот сраный, обкоцанный и без меня весь был. А может, ты сам его и ёбнул? Не просто же так ты тогда на набережной стоял, не откликался на мои просьбы, блять, отойти! А теперь строишь тут из себя невесть кого, чтобы деньжат срубить, а, дорогуша?              Бомгю задохнулся негодованием от каждого слова-обвинения в свою сторону, и окончательно ахуел от жизни и всех событий в ней происходящих. Это с каких пор такие мудаки, наподобие того, что сидел прямо перед ним с победной улыбкой и несокрушимой уверенностью в своей версии произошедших событий, могли перекрутить ситуацию на корню и обернуть жертву в облачение мошенника? Да с каких пор в этом грёбаном мире за желание справедливости ты получаешь по щам, да так, что начинаешь жалеть о собственном порыве возмездия и возвращения чести?              Что, блять, было не так с миром, в котором жил Бомгю?              Парень похлопал в миг округлившимися глазами, так и не найдя способа оправдать себя более галантно, кроме как:              — Ты… Ты чё, ахуел? Я тебе последние мозги выбил из башки, что ли? — Бомгю рванул с места под прилив адреналина и вернувшуюся злость, понимая, что кулаки чешутся по новой. Желание почесаться ими о чужое лицо также прибавилось, так как его обладатель, недолго думая, встал со своего места и уже привычно навис над ним, почти стукаясь лбами в опасной близости. Он давил всем видом, расправляя широкие плечи, а Бомгю с каждой секундой терял здравый рассудок. Сам же раздувал ноздри и смотрел исподлобья, демонстрируя всё своё желание вновь схлестнуться.              — Ну всё, хватит, вы двое! — Субин встал между ними и распихнул обоих парней друг от друга, заставляя накал развеяться хотя бы немного. Этим двоим необходимо держаться друг от друга на расстоянии светового года, чтобы не добавить декора на свои лица в виде синяков и кровоподтёков. Субин судорожно придумывал новый план, чтобы переключить парней. Особенно этого вспыхнувшего зверька, слишком беспощадного, чтобы подстроить произошедшее, и слишком ранимого, когда тема касалась его разбитого… объектива. Объектива фотоаппарата.              «Мне нужен фотограф!» — вспыхнул в голове голос Тэхёна, и Субин на долю секунды подвис, осознавая пришедшую идею.              Но… почему бы и нет? Парню нужны деньги на ремонт → их друг Кан готов заплатить → шкура Ёнджуна спасена → конфликт решён. Профит! Все довольны.              Субин набрал в грудь побольше воздуха, жестом прося Ёнджуна не встревать больше, и обратился к парню лично:              — Слушай, не знаю уже, что у вас действительно произошло, — нагло подвирал он, чтобы отбить у собеседника желание противиться справедливым: «А нахуя мне зарабатывать на компенсацию? Гоните деньги!», Субин сделал шаг ближе, пробуя играть в доброго полицейского: — Но у меня есть друг, которому нужна помощь с фотосессией, он хорошо заплатит…              — Эй! — хотел воспротивиться Ёнджун, как на его выпад друг очень красноречиво стрельнул глазами и одними губами проговорил: «Завали, хён, я пытаюсь спасти твой зад». Бомгю скривился от внезапной смены темы разговора и недоумевающее посмотрел на добродушно улыбающегося парня напротив, светящегося от пацифизма, как матушка Тереза. Сомнительное предложение в любом другом контексте могло прозвучать для парня достаточно сносно, при его-то денежном упадке, но не после публичной драки и натянутой на него шкуры лжеца.              — Су… как тебя там, Субин, ты глухой? Объектива нет, на что я, по-твоему, должен снимать? — он нервно порылся в своей сумке, что-то доставая и почти пихая это в лицо отшатнувшемуся парню. — На свой старый панасоник?              Субин недоумевающее похлопал глазами и искренне поинтересовался:              — Э-эм… а почему нет?              — Да в любом современном смартфоне и разрешение, и шаг пикселя выше будет! Ни фильтра нижних частот, ни нормальной системы автофокуса, древнющий процессор-…              — С-слушай, думаю, мой друг так же, как и я, не поймёт ни единого твоего слова и согласится даже на это. Считай, новый объектив уже у тебя в кармане! — Субин добродушно развёл руками, пытаясь заверить в своих словах собеседника, насупленно прижавшего фотоаппарат к груди. Бомгю не понимал, как такие вещи могут не приниматься во внимание, особенно со стороны нанимателя с деньгами, желающего с ними распрощаться. Хотя, вспоминая добрую половину своего университета и одного грёбаного Хюнин свинКая, Бомгю бы пора было привыкнуть к чужой необразованности.              В мире столько идиотов, на которых можно заработать.              Видя невольную растерянность в глазах парня, Субин воспользовался моментом и сделал шаг вперёд, будто к примирению:              — Давай так: ты обдумай это, и если решишься — наберёшь меня, ладно? По рукам? — он протянул ладонь в знак обоюдного мирового соглашения, но Бомгю лишь фыркнул на чрезмерную добродушность, слишком приторную, чтобы быть правдой. Но несмотря на это, телефон из сумки всё же вынул и нарочито незаинтересованно пробубнил:              — Номер. Диктуй, — у Субина задёргался глаз от внезапного дежавю, и он вдруг подумал, а не второй ли предвестник сатаны перед ним? Почему все низкорослые смазливые парни в кругу знакомых так походят на демонических чертят — неизвестно. Но Субин был уверен в одном — Тэхён с ним точно найдёт общий язык и, кажется, будет единственным, кому это удастся. Он продиктовал свой номер почти без заикания, и патлатый парень, как только закончил, без прощальной речи и долгих дружеских обжиманий, показушно развернулся в направлении, ему лишь известном, быстро шагая прочь.              Субин уже был готов спокойно выдохнуть и поравняться с и-когда-он-блять-успел-уйти-так-далеко-Ёнджуном, как его внезапно окликнули и торопливо приблизились вплотную. Схватив свою ускользающую из тела душу и вернув её на место, Субин проморгался, пытаясь развеять треклятое наваждение, но незнакомец стоял перед носом и как-то заторможенно-смущённо на него смотрел:              — Э-э, это твоё. Спасибо, — Бомгю вернул ему уже нагретую банку содовой и испарился с глаз ровно так же, как и появился, оставляя парня в полном недоумении. Субин поспешил нагнать Ёнджуна, который, чуть насупившись, издалека наблюдал за этой картиной, нервно притоптывая ногой в ожидании.              — Закончили наконец? — скривился он на чужой полурадостный-полуизумлённый вид. Друг прижимал к груди банку спрайта, как найденную в расщелине жемчужную раковину, и метался взглядом по лицу старшего, не зная даже, как объяснить своё состояние:              — Ого, он умеет говорить нормально! Ни одного мата! — воскликнул Субин восторженно, ловя чужой раздражённый взгляд.              — Ага, поздравляю, ты приручил Коффинга. Выдать тебе медаль? — Ёнджуну очень хотелось домой, хотелось анальгетика от головной боли или литр крепкого алкоголя, чтобы окончательно себя добить. А ещё хотелось перестать видеть чужие ямочки на щеках, владелец которых втянул этого засранца-недоноска в их узкий круг общения. Он озвучил эту мысль, едко цокнув языком: — Нахер ты Terry упомянул? Фотографов, что ли, в округе мало?              — Хён, я обещал ему найти человека — я это и сделал. Не без твоей помощи, конечно, — поддел Субин, дразнящее сталкиваясь с ним плечом. — Тем более не факт, что он действительно согласится. Ах, да, не благодари, всегда рад тебя выручить, Ёнджунни!              — Ой, иди ты нахер, — старший страдальчески застонал в небо, молясь, чтобы на него тотчас что-то свалилось и прикончило мгновенно и безболезненно. Молясь, чтобы это была действительно последняя встреча с неугомонным засранцем, парализующим одним только взглядом. Или, скорее, гипнотизирующим? В любом случае, делал он с Ёнджуном какие-то магические вещи, заставляя его кипеть подобно чану с бурлящей жижей отборного яда, самолично давясь им, не в силах контролировать отравляющий эффект.              Грёбаный малолетний колдун.