Спокойствие в холоде

       Ëимия медленно босыми ногами шагает по протоптанной дорожке. Волосы девушки, обычно собранные в хвост, завешанные украшениями, сейчас распущены и мягкими волнами опадают на плечи. На теле красуется, хотя вряд ли так можно сказать, бесформенная белая туника. Она навевает мысли о халатах для психбольных. Наверное, Ëимия именно такой себя и считает последние дни.        Девушка идëт уверенно, но не знает куда. В голове туманно, как и вокруг. Впереди начинают проявляться розоватые пятна, чем ближе тем сильнее вырисовываются очертания дерева, крупных розовых цветов, опадающих лепестков. Но только подойдя в плотную девушка осознаëт, что перед ней сакура, больше, чем в храме Наруками. Ëимия не уверенна, но кажется что верхние ветки вплетаются в облака, словно в волосы. Она садится возле корней, пожимая к себе колени и складывая на них руки, откидывая голову на ствол и устало прикрывая глаза.        Девушка полностью окунается в свои ощущения. Здесь морозно, ощущение что вскоре покроешься инеем, постепенно от пальчиков ног до самой макушки. Но настолько спокойно, здесь так легко дышать…              ***        Ëимию будит жуткий кашель. Горло обдирает резко выходящий воздух и бледно-розовые лепестки, по щекам текут не прошенные слëзы. Девушка подрывается, тут же сгинаясь чуть ли не пополам, быстро прижимает ко рту руки, не хочет пачкать постельное бельё. Несколько долгих минут пытается справится с приступом, то подходящими к самому горлу, то опускающимися вновь к лëгким и сердцу цветами.        Когда становится легче и кашель отступает, Ëимия встаëт, сжимая до побеления костяшек пальцы, ломает хрупкие лепестки, ещё больше смешивает их с кровью, слюной и слезами, тихо пробирается к двери в комнату отца, заглядывая в небольшую щель. Он спит, слух его совсем подводит, даже от столь громких звуков средь гробовой тишины, он, скорее всего, не поморщился. Удостоверившись, что не потревожила родителя, девушка уходит в ванну, где украдкой, будто боясь, что еë кто-то поймает за шкодой, выкидывает части цветов в мусор.        Подойдя к раковине, она боится увидеть себя в зеркале. Боится, что под глазами залегли тëмные круги, а кожа напоминает бледный холст художника, где кровавые подтëки будут неудавшимися мазками. Боится понять, что напоминает скелет, из-за того что почти не ест. Боится, что, увидев, не сможет выдавливать такую улыбку, чтобы все и правда думали, что всë не так плохо. Боится, что она видит еë такой…        Так и не осмелившись поднять взгляд, включает холодную воду, омывая руки и лицо. Ищет в этом холоде то же спокойствие, что и во сне, то же спокойствие, когда она рядом. Старается холодом заглушить боль в груди. Она словно чувствует, как внутри неë из сердца, словно из семечка прорастают ветви, оплетая внутриности, разрывая ткани органов. Сначала это поражало, ужасало, казалось, что привыкнуть к подобному невозможно. И Ëимия не привыкла, смирилась, научилась жить с этим. Жить и ожидать конца.        Кончики пальцев начинают синеть под холодной струëй воды, и девушка наконец выключает кран. Всë так же не поднимая взгляд уходит к себе в комнату. Не ожидая, но стараясь надеяться на то, что остаток ночи пройдëт мирно.              ***        Ëимия встаëт за час до нужного. Просто уже не может, спать не получается, слишком тревожно, слишком больно, слишком много для неë. Она одевается и спускается на кухню, начиная готовить завтрак.        Через минут десять-двадцать спускается и отец. — Ох, Мия, доброе утро. Ты чего так рано? — он переводит взгляд на стену, где висят часы, проверяя точно ли сейчас утро. — Доброе. Не спится, решила помочь с завтраком, — девушка рада, что благодаря слуховому аппарату может говорит спокойно, кричать, как когда-то в детстве, нет сил, а болезнь грозит сильно ударить в грудь. — Мия, я переживаю. Последнее время ты практически не спишь, да и есть почти перестала. Что-то случилось? — Всë хорошо, пап. Честно, — она улыбается, если не присматриваться, искренне.        Конечно не спит, ведь стоит заснуть как к горлу подступают цветы, мешая наслаждаться желанным морозом. Не ест ведь ком лепестков в горле мешает глотать, а от сковывающих желудок веток тошнит стоит чему-то попасть внутрь. — Просто нервничаю много, вот и бессоница и аппетита нет, — ложь во благо. Хотя девушка уже не уверенна. — Это из-за предстоящего праздника? — Рюноске дожидается неспешного, скорее неуверенного, кивка. — Зря, очень зря волнуешься. Фейерверки «Нагонахара» лучшие во всëм мире. Никто с нами не сравнится в спецэффектах и пиротехнике. А Камисато лучшие организаторы. Вместе нам всë ни по чëм!        В глазах отца Ëимия видит искры, такие же как горели в еë самой глазах. Она кивает, устало улыбается, так рада видеть родителя именно таким. — Кстати о Камисато, — отец снова возвращается в более серьëзное состояние. — Ты ведь с ними хорошо общалась, часто домой Аяку водила. А последнее время всë реже. — Ну, мы же обе наследницы. Нам нужно как можно лучше узнавать своë ремесло. Тем более Аяка, очень хочет помочь брату. Чувствует как ему тяжело со всем справлятся, после… — Ëимия задерживает дыхание, в голове роем кружат воспоминания о голубоволосой девчушке в истерике, и это больнее чего угодно, кажется. — Да и мы сегодня идëм гулять.        Уводит разговор в другое русло, а цветы только сильнее сжимают органы, реагируя на ту самую. — Хорошо, — кажется в отце тоже играют эмоции стоит вспомнить о бедных детях. — Пригласи еë на ужин, хочу повидатся.        Ëимия заканчивает готовить и ставит на стол завтрак для отца. Тот лишь вздыхает, понимая, что вновь будет трапезничать в одиночестве. Девушка неловко чешет затылок, кидает не слишком, но тихое «прости» и уходит.              *** — Ах, я так скучала по нашим прогулкам, — Аяка говорит это слишком счастливо, ощущение, что даже задыхается от чувств.        На улице поздняя осень, и сероглазая уже успела отчитать Ëимию за неподобающий вид, на что получила лишь лëгкое посмеивание.        Аяка потягивяет свой бабл-ти, на который еë подсадил Аято, но она ему не скажет, и краем взгляда смотрит на подругу. Та похоже слишком ушла в свои мысли. Голубоволосая замечает, что рука ближе к ней свободно болтается, поэтому аккуратно берëт еë своей.        Ëимия резко оборачивается на девушку. Слишком неожиданно. Ей нравится ощущать конраст в прикосновениях. Руки Аяки нежные, бархатные и холодные, напомнают подтяивший лëд. Руки Ëимии шерховатые в ожогах и мозолях, вечно горячие. Однажды Аяка сравнила их с выпечкой, а потом прижималась к ним щеками. Такими же нежными и холодными как руки. — Вау, они даже сейчас тëплые… — Камисато выглядит действительно удивлëнной. — А мои опять холодные. Не против, если мы дальше так пойдëм?        Сероглазая всегда очень волнуется за комфорт других, внимательно следит за эмоциями и всегда спрашивает разрешение. — Я только за, — для блондинки эти прикосновения, словно утопия. — Ты что-то хотела сказать? Извини, я задумалась.        Аяка сильнее улыбается, стискивая горячую ладонь в своей. А потом отводит взгляд, смотря под ноги. — Говорю: страшная эта болезнь, ханахаки. Знаешь не так давно видела пост, что в нашем городе кто-то от неë умер. А буквально позавчера услышала, как девчата в поместье обсуждали, какого будет человеку, если он в меня влюбился настолько — Аяка чуть прищуривается, сосредотачивается, размышляет больше даже для себя, мнение людей для неë слишком важно. — Говорили, что я ведь публичная личность, таким может оказаться даже не один. А ведь я не смогу ему ответить взаимностью, вдруг он умрëт? Я… Знаешь, я боюсь, что они окажутся правы. Ну, что такие люди появятся.        Кажется в уголках глаз Аяки начинают появляться слëзы. И Ëимия резко останавливается, полностью поворачиваясь к собеседнице. — Слушай, я не знаю, как работает эта болезнь, но я уверенна, что такого не случится, — глаза блондинки горят решимостью, человеку с таким настроем сложно не верить. — Ты определëнно вызываешь у людей симпатию, и кто-то может даже назвать это влюблëнностью. Но по-настоящему полюбить тебя, полюбить настолько, чтобы внутри чувства выросли в цветы, может только тот, кто знает тебя от «а» до «я».        Аяка опешила от этой речи, от резкости подруги. Ещё несколько секунд она просто поражëнно смотрела на девушку напротив. И это заставило Ëимию сомневался: «Стоило ей сейчас это говорить?». Но слова назад не возьмëшь, и она ожидает свой вердикт.        Голубоволосая делает шаг ближе к блондинке, прижимая свои руки к груди, продолжая одной держать стаканчик, а другой руку собеседницы. — Тогда надеюсь, я тоже полюблю этого человека настолько, чтобы мои чувства были готовы вырасти в цветы!       Глаза Аяки горят надеждой и готовностью. А у Ëимии дыхание спирает, ей так больно, внутри слишком много чувств. Глаза начинает щипать от слëз, и Ëимия закрывает их предплечьем. — Хэй, Мия, что такое, солнце? — Аяка слишком взволнована, сильно переживает.        И у плачущей с каждым словом тяжелеет камень на душе. Ведь она знает, Камисато видит в ней только подругу. — Просто ты до слëз милая, — отвечает золотоглазая, стараясь выровнять дыхание. — Дурочка совсем?! — сероглазая крайне возмущена таким заявлением. — Не буквально же плакать! Давай, вытирай слëзки. Ещё натратишься их. Влюбишься и будешь мне плакать какой он дурак, ничего не понимает.       Аяка чуть приобнимает подругу, чувствуя, что причину ей говорить не хотят. — Совсем дурашка… — выдыхает, поглаживая Ëимию по плечам.              ***        Вечер прошëл шумно. К ужину присоединилась не только Аяка, но и Аято с Томой. Для Ëимии эти люди очень дороги. Она рада провести с ними время. Особенно в таком положении.        Ëимия снимает толстовку, собираясь ко сну, но замечает бурое пятно в районе рëбер. Приподняв ткань, она видит прорастающую сквозь рëбра ветвь. На ней несколько закрытых бутонов и блондинка наблюдает за тем, как они распускаются на глазах. Кажется, это еë последняя ночь…              ***        Аяка, сломя голову бежит по ступенькам, спотыкается и снова возвращает темп. Сегодня утром она получила сообщение от господина Рюноске о том, что Ëимия убежала и больше не сможет вернутся, но оставила для неë послание.        Аяка стучит в дверь, и та минута пока еë открывают, ощущается как вечность. На пороге еë встречает отец Ëимии, он будто постарел на несколько лет за эту ночь. — Здраствуй, Аяка. Проходи, я всë расскажу, — старик пропускает девушку в дом.        Камисато копошится, торопится. Она как можно скорее, хочет всë узнать. Однако разговор начинают только за столом в гостинной. — Сегодня ночью Ëимия ушла из дома, оставив на этом столе два письма. Одно предназначалось мне. Второе без адресата, — сероглазая внимательно слушает размеренную речь, словно отрепетированную. — И еë письмо мне начиналось со слов: «Прости, папуль. Когда ты это читаешь меня уже нет в живых»…        Глаза Аяки распахиваются от шока, она опускает голову смотря сквозь руки сжимаюшие край платья. Но продолжает вслушиваться в голос человека напротив. — В этом письме не так много чего написано, она написала, что всë будет понятней, когда ты прочитаешь своë письмо. Но просила, чтобы ты читала его одна, — голос господина Рюноске стихает.        Аяка не верит, ждëт того, что это розыгрыш от подруги. И что еë отец сейчас звонко рассмеëтся, зовя дочь. Но этого не происходит. Старик уходит в сторону кухни, и вскоре звучит щелчок и работающий чайник. Камисато дрожащей рукой берëт письмо и встаëт, стремясь выйти на свежий воздух.        На улице пасмурно, но дождя нет. И даже как-то тепло. Аяка бредëт в парк, весь мир будто затих для девушки. Она садится на ближайшую лавочку. В руках сложенный пополам лист, еë последняя надежда, что это шутка. Но нет… «Для дорогой Аяки.        Привет… Прости, пожалуйста, что оставляю тебя так внезапно. Я долго скрывала, но месяц назад я заболела. Сильно заболела. Мне очень грустно осозновать, что ещё вчера мы вместе гуляли по парку, а сегодня ты читаешь это уже совершенно одна. Грустно, что твои глазки бегают по этим строчкам и, я уверенна, наполняются слезами, но надеюсь ты дочитаешь.        Месяц назад внутри меня начали расти цветы. Да-да, та самая ханахаки. И прости, но заболела я тобой. Влюбилась в тебя от и до, в каждую частичку. Было так больно, ты бы знала, ха-ха. Но больнее было осозновать, что ты видишь во мне подругу… Я бы очень хотела, чтобы ты меня не знала. Ведь сейчас тебе очень больно.        А знаешь какие это были цветы? Последнюю неделю мне снился сон, где я ходила по какой-то тропе, а потом сидела возле дерева этих цветов и там было до одури холодно, словно вот-вот покроюсь коркой льда, но там было очень спокойно. Мой мозг настолько сошëл с ума, что мне кажется, что то место так похоже на тебя. С тобой мне также становилось легче дышать…        Не грусти из-за меня, солнышко. Береги себя.              С нежностью, твоя Ëимия.        О, и я решила, что не найду места лучше для своей могилы, чем то где мы познакомились. Где началось, там и закончится. Ты ведь помнишь, да?»        Аяка во всю рыдает к концу письма. Почерк размашистый, корявый. Не такой каким писала блондинка. И Камисато осознаëт, что ей очень сложно всë это довалось. Девушка подрывается, убегая в сторону выхода из парка.        «Прошу, хоть бы она ещё была жива… »              ***        На обрыве возле набережной, в старых не то руинах, не то обычной заброшке. Голубоволосая подходит к полуразвалившейся стене. За ней у самого края, сидит тело еë подруги. Из живота торчат корни устремляясь вниз, из груди лезут ветви с розовыми цветами, они обросли возле головы. Позже какая-нибудь пробьëт и череп.        Аяка падает на колени, сбивая их в кровь. Хватает девушку за руку, но та больше не тëплая, больше не греет. Сероглазая истошно кричит, а слëзы накрывают с новой силой.        Она ещё долго просидит вот так на коленях, умоляя вернуться подругу, будет кричать, что тоже любит до безумия. В конце концов, ей придëтся смирится и уйти, поцеловав мëртвую девушку в холодную щëку.