Perfect world

Хёнджин – наследник королевского рода, принц, что пользуется популярностью среди дворянских сверстников за свои привлекательность, талант к живописи и образованность в виде знания четырёх языков. Он единственный ребёнок в семье, что не обременён браком или помолвкой, отчего абсолютно каждый дворянин, имеющий среди дочерей кого-либо одного с Хваном возраста, обязан предложить данную кандидатуру, а каждое пиршество не обходится без вопросов о его планах на женитьбу. Хёнджин устал. Именно поэтому Хёнджин сейчас сидит на комоде из красного дерева в собственных покоях, широко раздвинув ноги и откинув голову, пока его верный слуга метит его ранее благородно-белоснежную шею, что после придется скрывать от лишних взглядов воротом рубашек. И ему хорошо: никто не стоит над душой с одним и тем же вопросом, что даже не пересекается с интересами самого принца, мнения которого, впрочем, и не спрашивали. Чанбин прекрасен. Не только как любовник – хотя эта роль была не на последнем плане – а ещё и внешне, по уму, навыкам, характеру и опыту. Он был как приятель, у которого можно попросить совета, как близкий друг, которому можно доверить что-то сокровенное, как член семьи, которого хотелось защищать от всего плохого. Как человек, с которым Хёнджин предпочёл бы связать свою жизнь. Многие принцы, наоборот, хвастались своими любовными похождениями вне зависимости от принадлежности половых партнёров к знати, обычным крестьянам или прислуге, но для него это было что-то личное, тайное. Хёнджин не хотел, чтобы их отношения превратили в какую-нибудь нелепую сплетню, на которую никто и внимания не обратит из-за её несерьёзности. Хёнджин хотел, чтобы Чанбина воспринимали как полноценную – и единственную – кандидатуру на завоевание его руки и сердца, что за всю его жизнь не принадлежали никому другому. Вскоре он обязательно придумает способ, как представить своего избранника людям, а пока им и так хорошо, не считая периодических расспросов о планировании семьи. Пока Хёнджина никто не принуждает, но, похоже, нетерпение окружающих с каждым годом становится всё выше, а сплетни – всё изощрённее и бессмысленнее. Прошедший этим вечером бал выдался куда утомительнее обычного – его младшей сестре выбирали жениха, отчего бо́льшая часть обращённых к нему вопросов была связана с советами по поводу хёнджиновой будущей спутницы. Благо, принц был довольно смекалист для придумывания действующих отговорок и изворотливого перевода темы, но вся усталость от этого мгновенно свалилась на него неподьемным грузом, как только он оказался по другую сторону дверей в большой зал, стоило почти всем гостям разойтись по своим покоям или уехать. — Ты как? — первым делом спросил его Чанбин, обнимая повисшего на нём юношу в ответ. Хван попросил его обращаться к нему без какой-либо официальности, когда они наедине, что даже для замужних пар в их обществе было чуждо. Но Хёнджину так комфортнее – он не чувствовал себя не в своей тарелке, желая хотя бы рядом с кем-то быть не наследником престола, а простым человеком. — Поможешь отвлечься? — хотелось сказать что-то вроде «Они снова спрашивали одно и то же, поэтому я слишком устал придумывать отговорки» или «Ты в настроении ублажить меня сейчас?», но сил хватает лишь на два слова, которые, впрочем, ясно доносят состояние принца. Чанбин всё понимает – на балу он присутствовал, да и Хёнджин не раз жаловался на подобные случаи, поэтому был в курсе того, что именно так изматывает юношу. Со без промедления с необычайной лёгкостью поднимает возлюбленного на руки и усаживает на стоящий рядом со входом в покои комод, что уже не раз выдерживал подобное отношение к себе. Он не задаёт лишних вопросов, зная, что от них Хван устанет ещё больше, поэтому делает всё без каких-либо слов. Хёнджин доверяет ему не только своё тело, но и душу, прося сделать что угодно, что могло бы помочь ему расслабиться. И Чанбин помогает. Лучше любого алкоголя, коим почти вся знать утоляла свои тревоги, лучше любых куртизанок, которые, благодаря своим известным среди всех кругов клиентам, знали практически все самые сокровенные тайны королевства, лучше любых сигарет, за дюжину которых некоторые могли отдать целое состояние, если сказать, что они импортные, редкие и эксклюзивные. Чанбин не предаёт, не убивает медленно, на протяжении всей жизни, он наоборот – помогает прожить Хёнджину ещё один день без тревог. Он помогает ему прожить ещё один день счастливым, просто существуя и совершая чересчур рутинные действия, за которые обычно никто другой и спасибо не говорит, считая сам разговор уже подарком судьбы. Чанбин хотел заставить Хёнджина радоваться намного чаще, чем тому позволял статус. Безусловно, никто не запрещал Хвану периодически развлекаться на балах и не осуждал за распространённые ложными слухами любовные похождения, но от такого количества внимания на пиршествах кусок в горло не лез, а за проявление истинных эмоций могли создать ещё больше небылиц. Рядом с Чанбином Хёнджин был счастлив по-настоящему. Ему не приходилось притворяться, не приходилось делать вид, что разговор ему интересен. Потому что с Чанбином любой разговор был интересен – тот каким-то образом умудрялся сделать каждую историю увлекательнее нескольких тысяч книг в королевской библиотеке, а в случае, если он не особо разбирался в теме, Со внимательно слушал собеседника, запоминая всё сказанное и задавая интересующие его вопросы так, что это не докучало. Они могли разговаривать часами, смотря на небо посреди необъятного поля, на котором кроме них не было ни души, или спрятавшись где-нибудь в самом дальнем корпусе дворца, что использовался только во время масштабных событий, что становились поводом для приезда сотни гостей, которым нужно было предоставить покои. Они ещё с детства облюбовали одну из комнат, что отличалась большим окном, открывающим вид на зелёный лес, и удобной софой, идеально умещающей на себе двух людей. Хёнджин планирует увести Чанбина туда завтра, дабы на весь день спрятаться от неприятных ему взглядов и настойчивых вопросов, от которых у него, кажется, скоро начнётся мигрень. Со наверняка без лишних слов пойдёт с ним и успокаивающе поцелует где-то в коридоре, когда будет точно уверен, что они одни. Он в принципе сделает всё, что скажет Хёнджин, если не будет и малейшей вероятности, что это навредит самому принцу. Чанбин любит его со страстью и до беспамятства, получая более утончённую и невинную любовь в ответ. Именно поэтому Хёнджин сейчас с радостью распластывается на своём ложе, когда Чанбин аккуратно укладывает его на шелковые простыни, попутно выцеловывая только ему понятные узоры на постепенно оголяющейся груди – пуговицы на белоснежной рубашке он приноровился расстёгивать в мгновение ока, отчего принцу рвать такую изящную вещь не приходится, когда его терпению наступает конец. Он готов хоть тысячу таких рубашек испортить, лишь бы поскорее Чанбин занялся непосредственно им, а не каким-то куском ткани. Хёнджин в такие моменты представал перед Со избалованным зверьком, желающим немедленно получить внимание от хозяина. Юноша сдерживался, когда это требовалось, и отступал с первого раза, если ему в чём-либо отказывали, но в такие, не зависящие от других людей моменты, он был до дрожи в коленях нетерпелив, забавляя внимательного слугу. Это было мило. Хёнджин в принципе милый. В сильных руках Чанбина Хёнджин чувствовал себя слабым и нуждающимся, таким, каким в глубине своей тонкой души хотел быть всегда. Чтобы на него не возлагали непомерные надежды насчёт его туманного будущего, чтобы не трогали без надобности, чтобы не заводили разговор об отношениях при каждой встрече. Хёнджин временами хотел, чтобы они оба были простыми крестьянами, чья жизнь заботила лишь их самих, а для поцелуев не нужно было скрываться где-либо. Принц должен быть строг и серьёзен даже в такой ситуации, но он попросту не может. Чанбин делает с ним что-то невообразимое, а Хёнджин слишком устал, чтобы ещё и в постели командовать – ему хочется утонуть в удовольствии, позабыв обо всех королевских делах, отчего он не находит ничего проще, чем отдаться Чанбину полностью и без остатка. Позволить ему делать со своим телом всё, что вздумается. Разрешить на всю ночь повелевать собой как захочется. Именно поэтому Хёнджин находит силы лишь на то, чтобы не слишком громко стонать, пока Чанбин подготавливает его, ощупывая все самые чувствительные точки внутри и наполняя запахом ароматизированного масла всю комнату. Хван не всегда может понять – слегка дурно ему от возлюбленного или этого масла, без которого процесс соития доставлял бы больше боли, чем удовольствия, из-за чего приходится предусмотрительно открывать створки, дабы не задохнуться. Чанбину отчего-то этот запах всегда нравился, но он не возражал желаниям юноши – не потому что был слугой, а потому что любил и хотел минимизировать дискомфорт принца. Именно поэтому он проводит за подготовкой Хвана дольше необходимого, дабы убедиться в ней и быть уверенным, что тому не будет больно. Хёнджин мило морщится, когда Чанбин открывает новый бутылёк с маслом, чтобы сделать проникновение ещё более безболезненным, но, учуяв запах, принц просит его взять другой: — А без добавления мяты осталось? Из-за неё у меня всё немеет и я не чувствую себя так хорошо, как мог бы, — Чанбин отходит, проверяя стоящие у кровати бутыльки и поднося несколько из них к окну, дабы прочитать надписи на них. Мята была обязательным компонентом для большинства таких флаконов, ибо имела обезболивающий эффект. — Есть два, но ты же понимаешь, что, вероятнее всего, тебе будет тяжело завтра ходить? — ароматное масло с мятой пусть и не избавляло от этой возможности полностью, но делало ситуацию значительно лучше, отчего слова Чанбина имели смысл. Иногда ему приходилось заставлять Хёнджина, словно ребёнка, принимать горькие лекарства во время простуды, поэтому он слишком привык объяснять все риски принцу заранее, дабы не слишком долго уговаривать его. — Пускай, хотя бы будет причина не спускаться к гостям и мы весь день сможем здесь просидеть, — эта мысль, казалось, даже приободрила его, давая поразмышлять на тему того, что они могут делать завтра. Лежать до вечера в огромной кровати в обнимку, предварительно известив всех просьбой не заходить без стука, читать книги и обсуждать их содержимое, ублажать друг друга руками и ртом, если у Хёнджина всё же не будет возможности нормально ходить. Чанбин мог бы на руках запросто донести его до их любимой комнаты, где они бы делали всё то же самое, но уже на пыльной софе и с видом на густой лес, который Хван обязательно захочет нарисовать. Пока он бы рисовал, Чанбин бы писал стихотворения, коими увлёкся ещё незадолго до совершеннолетия, с тех пор не переставая посвящать их своему возлюбленному. Они могли быть о самом принце, об их любви, об окружающих их вещах и природе, о божественной похлёбке находящегося при дворе повара, о запретных пристрастиях и похоти, но неизменным оставалось одно – все они были подарены принцу, в голове которого мигом всплывала картина о каждом поведанном сюжете, а стиль написания заставлял юношу трепетать при каждом прочтении. Хёнджин выдыхает, в блаженстве сводя глаза к высокому потолку, когда Чанбин наполняет его собой, позволяя почувствовать это каждой клеточкой тела. Со никогда бы не смог передать всю красоту этого момента – Хёнджина в данный момент – через стихотворения, поэтому ему остаётся лишь запечатать увиденное на обратной стороне век, дабы не забыть об этом никогда и ни за что. Хван чувствует себя на седьмом небе – то ли от счастья из-за долгожданного соития, то ли из-за Чанбина, что делает ему хорошо абсолютно всегда. Ощущения без мяты более острые, но оттого и более яркие в целом, заставляя получить максимум возможного удовольствия. Каждое движение отдаётся приятными судорогами в ногах и несдержанным хныканьем, что легко заглушается нежным поцелуем. Ритм неспешный – им некуда торопиться, поэтому наслаждение можно растянуть на подольше, не ловя ускользающий момент пика, а, вместо этого, придя к нему изящно и постепенно. Хёнджин прекрасен всегда, но Чанбин и взгляда оторвать не может от того, как тот выглядит под влиянием Со: шелковистые пряди волос слегка спутались, румянец на щеках проступил такой яркий, что даже в свете луны его разглядеть не составляет труда, а персиковые губы опухли от долгих поцелуев. Хёнджин был прекрасен в своём удовольствии, а Чанбин хотел подарить его своему возлюбленному, позволяя отвлечься от всех забот. Целует Хвана так нежно, словно его тело – хрупкий цветок, в то время как толчки его размашисты и ритмичны – именно так, как нравится принцу, что в состоянии лишь стонать и принимать всё блаженство, подаренное Чанбином. Юноша пачкает свой живот раньше обычного, этим фактом доводя до края и Со. Хёнджин чувствует, что горит изнутри, когда Чанбин изливается в него, делая несколько последних заключительных движений и после заваливаясь рядом в попытке усмирить дыхание и прийти в себя. Отвлечься действительно получилось – Хван не мог думать ни о чём, кроме чужого тела, получаемого наслаждения и неразборчивого шёпота на ухо, что служил полубредовым признанием в любви. Шелковые простыни не так приятно ощущаются на липкой от пота коже, но им всё равно. Утром Чанбину наверняка придется встать пораньше, чтобы убрать весь беспорядок и не вызывать подозрения у служанки, которая, впрочем, уже давно в курсе происходящего и учтиво молчит, не делясь информацией ни с кем. А ещё Хёнджину всё-таки придется лежать весь день в постели из-за боли в пояснице, но он совсем не будет жаловаться и лишь вновь утянет Чанбина к себе в кровать, дабы провести всё это время вместе, как и планировал.