Persephone

      Одиночество всепоглощающее, кажется, дотронуться до него можно, пропустить сквозь пальцы и в нем увязнуть, по комнате плывет. Феликс с ним дружбу давнюю, но не равную водит. Смирился или думать так просто предпочитает, выбора не имея иного. В волосы блондинистые, длиной до плеч, рукой зарывается, взглядом невидящим по стенам белым блуждая, мысль ускользающую пытается за хвост поймать, чтобы следом ее в документе, открытом на ноутбуке, отобразить. Не получается. Идей как всегда много, голова буквально от них разрывается — явление постоянное, спать по ночам не дает и не успокаивается, пока очередной историей завершенной на бумагу не ляжет, а дальше по-новому — круг непрерывный, на виски давящий. Легче много бы было, если бы он хотя бы вслух кому-то о них рассказать мог, но он не может. Не потому что не любит делиться, а потому что выслушать его некому. За свои двадцать два Ли так и не нашел поддержки необходимой. Не в увлечении — в жизни. Писательство и есть его жизнь, без которого он как цветок в пустыне завянет, иссохнет, во что-то материальное не воплотив мысли. Фантазиями вместо воздуха дышит, отвергая реальность. Не в комнате находится своей, а где-то там, в ярко засевшем в его разуме мире, проживая не собственную, а их, его персонажей, жизни. Чертыхается про себя, когда услышанное, увиденное чужими глазами не тем, чем бы хотелось, выливается в тексте. Стирает напечатанное спешно и все сызнова начинает, желая, чтобы читатели потенциальные с ним схожее прочувствовали, а иначе и браться не стоит. История должна живой быть, в себя погружать полностью, ее героям сочувствовать или же ненавидеть их заставлять. Хороший к делу подход, но выжимающий все соки, о чем Феликс никогда не жалел и никогда не будет. Ли спасается так от враждебности его окружающей, в которой планета погрязла, таких, как он, отвергающая. Друзей в голове своей, а не за стенами дома находит. Реальность серую раскрашивает, боль от непонимания, не с кем которой поделиться, на страницах рисует, надеясь, что она там и останется, но боль — нет. День ото дня прогрессирует, душит, однако с искусанных губ Феликса ни звука, ни мольбы о помощи не срывается. Он в себе это все продолжает носить терпеливо и себя самого вместе с ней тоже. В университет ходит, магазин, кофейню, на деле — запертым остается сидеть на подоконнике в комнате без возможности выбраться. Разумом он за ее пределы выйти не может, телом — хоть сколько пожалуйста. Функции, всем людям присуще, выполняет для поддержания жизни, но скорее просто видимость создает, не ее — существование бесцельное продлевает. Не всегда таким Феликс был, да, время от времени в фантазии погружался, но кто он и зачем помнил, радовался, грустил, как любой нормальный ребенок, с воодушевлением маме с папой истории свои рассказывал, пока не понял, что не интересны они им, родители в его лепет даже не вслушивались, невпопад кивая, а уже после, когда подрос, стали отмахиваться от него и ругать. Говорили, настаивали, кричали, чтобы он из них вылезал, настоящим жил, смотрел в будущее, чем-то полезным занялся, а он разве не? Чем плохо целые миры слушателям и читателям дарить, хотя бы так, но облегчать свою душу? На сайте, где парень выкладывается, много отзывов восторженных, но и негативные, конечно же, встречаются тоже, да и что уж теперь, у каждого вкус свой, навязывать неправильно собственный. Больно, когда родные самые люди не то что не поддерживают, а в принципе саму мысль отвергают, чтобы сын занимался подобным, по мнению их, чепухой всякой, не достойной внимания.       «Хватит уже! Сколько можно? Учебой озаботься, а не в облаках витай», — матери слова, с которыми закончилось детство Феликса, наивные мечты разбились, глаза раскрылись, что все эти годы он не с ней истории свои делил, а с пустотой. Горько, обидно, ножом в хрупкое, ранимое самое, по сей день не затянувшееся. Оставался отец, с нею разведшийся вскоре, как ему сказали, по обоюдному согласию, что впоследствии опроверглось. Феликс, в силу наивности и видениями яркими захваченный, не понимал, что семья еще тогда рушиться начала, когда ее глава выпивать по вечерам начал. Сначала, с дачи возвращаясь, себе покупал одну-две бутылки в ларьке, а рассказом поглощенному ребенку — шоколадку. За молчание. Самыми теплыми и уютными те моменты нарекал мальчик, купаясь в лучах солнца закатного, что веснушки на его личике мечтательном поджигали. Его слушали, ему улыбались, ничего не говорили против. Отцу на руку было, что сын глупый картины реальной не видит. Пусть бормочет себе, лишь бы матери не болтал лишнего. Он и не болтал, мать и без того обо всем догадывалась, а при возможности первой упорхнула в объятия другого. С собой звала, но не из любви — по долгу скорее, чтобы не оказаться обществом осужденной. Феликс, к папе больше привязанный, отказался, о чем после случившегося в дальнейшем пожалеть бы, но он не жалел. Ни с кем из ему не лучше. Все одно. Шило и мыло да вновь разлетевшиеся по ветру мечты. Мужчина в запой ушел, иллюзии ребенка последние развеивая окончательно, что он нужен, важен, любим, а в итоге балласт. Тень по дому слоняющаяся, в которую в приступе гнева бутылкой опустевшей запустить можно. Феликс смиренно терпел, в разуме своем ото всех и вся отгораживался, силы держаться черпая из продолжавших являться к нему регулярно видений. Не осознавал, что тем себя топит. Человеку человек нужен, кто бы что ни говорил, и в скором времени истина эта ему открылась. Сложно молчать, когда внутри кричит все, стучит назойливо, требуя не только в технику бездушную излиться или тетрадные листы, а слушателю не эфемерному. Такого у него не было. В школе юноша чудаком прослыл среди одноклассников, стоило им узнать о его увлечениях странных, и, если до шестнадцати лет с ним более-менее, но общались, то, в возраст пубертатный вступив, они с ним не намерены были мириться. Зачем им в компании веселой постоянно из реальности выпадающий товарищ? Играми компьютерными, девчонками, выпивкой и гулянками увлекаться надо, с ними на одной волне быть, а Феликс что? На уроках и переменах читает или в тетрадке черкает что-то, после в разговор об этом пытается их втянуть. Интересно им разве про приключения какие-то на Диком Западе слушать? Впрочем, один друг у Ли все же появился, по крайне мере он искренне считал таковым Со Чанбина. Чанбин, казалось, его задумками интересовался, даже вопросы уточняющие задавал, не отказывался на досуге написанное им прочитать, и Феликс от этого неимоверно был счастлив. Из раковины опостылевшей наружу выбирался так постепенно, в кино ходил, играл в футбол, посиделкам с друзьями Со не противился. Реальность, оказывается, не так уж и плоха, когда человек нужный есть рядом, интересы разделяющий, но главное — не просто слышащий, но и слушающий. Недолго уютный мирок Феликса, только-только начавший формироваться, просуществовал.       Чанбин, голову вниз с кровати друга свесив, истории его внимательно внимает, кивает и с моментов забавных посмеивается, пока не осознает, что парни в ней далеко не дружеские отношения имеют, а самые что ни на есть романтические. — В смысле Чимин поцеловал Юнги? — вскрикивает он возмущенно, — Ты прикалываешься что ли, Ликси? Фу блядь. — Почему сразу прикалываюсь? Так и задумано. Они вместе потом будут, — непринужденно пожимает Феликс плечами, не понимая странной реакции Со.       Чанбин неприязненно на него косится, вертикальное положение принимая: — Ты из этих что ли? — Каких таких этих и что тебя так смутило? — Ты как с луны свалился, честное слово. По-твоему, это нормально, что два парня засосались? Я уж молчу о том, что ты там дальше напридумывать можешь. Какого хрена? — закипает на глазах одноклассник. — А что такого-то? Любовь она разная бывает. У нее нет пола, религии, рамок, а иначе это уже не она, а подобие жалкое, — поясняет Феликс спокойно, спешно на ноги поднимаясь, чтобы навеянную Чанбином мысль записать в блокнот. — Все ясно с тобой, а я еще верить парням отказывался, что ты... Защищал тебя перед ними… Хотя, наверное, это закономерно, учитывая твою мордашку смазливую, — взглядом брезгливым скользит Со по в косу заплетенным волосам Ли, следом на личико кукольное переходит, что по незнанию легко с девчачьим спутать: глаза оленьи, губы бантиком, аккуратный маленький нос, россыпь на щеках веснушек янтарных и как вишенка на торте — фигура хрупкая, без намека на мышцы, несмотря на регулярные тренировки футбольные, на которые он его год назад подсадил. Щепка щепкой Феликс, но с ярко зато талией выраженной. Противоречие ходячее и повод в спину словить далеко небезобидные шутки, от чего тот до сегодняшнего дня был защищен, имея в лучших друзьях Чанбина, который этому значения особого не придавал никогда. Не задумывался даже, потому как истории Феликса, особенно фэнтезийные, ему нравились, а как уж он там выглядит его не заботило, но сейчас… Детали разрозненные в пазл цельный сложились, его не развидеть и не смириться — Со закостенелый гомофоб, подверженный мнению тех самых парней. — С чего такие выводы? Я даже не целовался ни с кем, — откладывая ручку, спрашивает Ли. — А если даже и да? Если мне парень понравится? Что тогда? Общаться со мной перестанешь? — Уже, — решительно к выходу Чанбин направляется. — Мне с гомиком, уж прости, не по пути, — обернувшись напоследок, ядовито выплевывает, душу друга бывшего безжалостно разъедая злыми словами. Будто бы Феликс перед ним виноват в чем-то, будто бы его обманул, когда как тот честен с ним всегда был и открыт.       Дверь громко хлопает, замки песочные разрушая подростка. В комнате его одного запечатывает, не ею отныне ставшей, а тюрьмой для мальчишки мечтательного, что до последнего верил в сказки, которые сам же и сочинял.       Мир, говорят, изначально серый, человек в него со временем сам цвета нужные добавляет, однако не учитывает одного — черный всегда побеждает, любой другой перебьет, если капнуть им по неосторожности на картину. Феликс этого не делал. Это его им щедро залили, не удосужившись снабдить растворителем. С белого листа проще станется начинать, только у Феликса он залит дегтем — в реальности точно, а вот миры, планеты, вселенные в голове у него не отберет никто. Запятнать не посмеет, не сможет, потому как с этого дня он никого больше к себе не подпустит и никому верить не станет, себя не обнажит. Взамен в отражении друга найдет верного, ведь кроме самих нас никто, никто, кроме… — Меня, — ногтем себя надвое делит в зеркале Феликс.       Смириться с ненужностью родителям — без анестезии раны, ими нанесенные, латать, друга единственного потерей — открывать новые, издевки с побоями от сверстников получать — чувствовать, как они загнивают: Чанбин ничего не утаил от друзей, все как есть рассказал, а после со стороны, не вмешиваясь, наблюдал, как на него опрокидывают тарелку супа. Жестокость детей не знает границ, безжалостно на того, кто не как они, выливается. Калечит не только тело, но и душу, не успевшую толком еще выстроить каркас крепкий, надежный. Удары все на себя принимает, только бы до сердца не добрались мягкого, очерстветь его не заставили. Люди сами демонов своих создают — умник какой-то однажды вслух выдал и не ошибся: из мыслей, эмоций, людей, в себе, но самое печальное — когда они сами на земле грешной воплощением их становятся. Феликса как с ними бороться не научили, Феликса научили молчать. Он и молчал, глазами остекленевшими, пока его избивали за школой, в позу эмбриона свернувшись и прикрывая руками голову, в кирпичную стену смотрел. Вырывался, сопротивлялся по-первости, однако против троих ничего сделать не смог. В дальнейшем абстрагироваться пытался, что невозможно, когда окончания нервные исправно работают, когда внутри боли не меньше, чем вне. Феликс и есть боль, Феликс ее воплощение. Потускнели голубые глаза, лицо осунулось, тело синяками вместо веснушек пестрело, роскошные, длинные волосы пришлось из-за вылитой на них зеленки обстричь. Отражение улыбалось разбито, выходы и пути тщетно искало. Истории становились мрачнее, в откровенный дарк с ангстом скатывались, заставляя своего создателя переживать. Озаботиться бы ему о себе, а он о вымышленных персонажах печется, перед ними испытывает вину. Только много позже поймет, что тем лечится, груз неподъемный так с плеч сбрасывает. И все равно, протащив их через ад, все реже даря им счастливый финал, извиняется.       Дней в году много, чуть больше половины терпимых, а оставшиеся… Едва ли слово «невыносимы» весь спектр одолевающих Феликса чувств отобразить сможет, не сможет и сам он, вместо связных предложений видя огромное расплывающееся пятно, но в текстах его не оно, а с жизнью покончивший мальчик, ни в чем не повинный. Отчего-то Феликсу больней за него, чем за себя. Вероятно, с ума сходит, еще вероятнее — уже давно. Притом, очевидно, каким-то чудом, умудряется закончить пережить школу. Там был что ни день, то по минному полю брожение, и если Феликс немотой обзавелся, то учителя — слепотой, родители, что у них сын есть, амнезией. Мать не звонила, о делах не справлялась, отец едва ли раз в неделю появлялся в квартире, с деньгами — так и никогда вовсе, но а жить-то на что? Несовершеннолетие мальчишке не на руку в поиске было работы, что усугублялось боязнью людей — недавно им приобретенная фобия, из-за чего — догадаться несложно. Феликс был готов сдаться, но не его сердце упрямое, тому воспротивившееся, и не разум деятельный, с ним согласившийся, идею подкинувший начать на платных сайтах выкладываться. Там Ли успел репутацию некоторую заиметь, многим его болью прошитые насквозь романы нравились, вдохновлял его каждый их новый отзыв, кислородом напитывал легкие. Наверное, это и есть одна из главных причин, почему и зачем он двигается дальше, даже поступил в университет на лингвиста, где все так же избегал с кем-либо общения, а хотелось, несмотря на страх, совершенно иного, чему противился и отрицал. Человеку человек все еще нужен, помните?       Феликс, заставляя своего очередного героя страдать, о том не желал помнить. В его новой вселенной переродившийся Юнги был не с Чимином, а с Хосоком, оказавшимся больным психопатом. Пытал его, потом увечья, собой же ему нанесенные, нежно сцеловывал, говоря, что любит. Феликс думал, что психопат больной тут только он, но читатели отчего-то были в восторге, просили для пары хороший конец. Собственно, именно над ним он и бьется сейчас, никак не решит застрелит Мин Чона или же поддастся анормальной любви, безумной зависимости, одержимости, неподдающейся логике. В любви вообще логики нет — так он считает, однако все же пишет на всякий случай два варианта концовки, планируя их выложить вместе, потому как не знает, справится с днем завтрашним или же нет, не захочет ли наложить на себя руки, на которых нетронутого места нет от частых порезов. Не раз под грань самую подходил, но что-то в последний момент останавливало.       «Слабость», — сказал бы Феликс, отражение возразило бы: «сила». Посмеялись бы над ними обоими одинокие стены, видевшие и слышавшие едва ли каждую ночь, как владелец их смерть кличет, забрать его с собой умоляя, и безболезненно чтобы. Проще, когда она, не спрашивая, приходит, внезапно по щелчку пальцев костлявых обрывает ниточки жизни, венок роз кровавых на голову водружает, уводя туда, откуда не возвращаются. Феликс бы не вернулся. Зачем ему обратно, где нет никого, где ничего не держит? Только не отзывается стоящая над всем сущим, тех, кто ее зовет, избегает, так жалеет возможно, время дает хоть что-то хорошее на земле обрести, чтобы они духами неприкаянным не зависли между мирами, не принятыми ни под, ни над. Феликс об этом не знает, он просто с собой и тем, что в мыслях, не справляется больше. Безмолвно кричит о помощи, а на контрасте ничего не ждет. Никто кроме нас, и это вы должны помнить тоже.       Перепроверив текст, Феликс точку в документе ставит, на сайт его заливает и редактирует. Наконец-то удовлетворен написанным, можно к следующей истории приступить, но организм усталый устал — его любимая тавтология, требует, если не сна — знает, что не заснет, пока мозг не успокоится, а подышать свежим воздухом. Два дня уже хозяин его нерадивый сидит безвылазно в комнате, пора и честь знать, может быть, где-то там в парке или кофейне вдохновение найдет на что-то более позитивное, чтобы как раньше: драконы в небесах, добро побеждает зло, приключения приправленные слащавой, но всеми любимой романтикой.       Парень, фыркнув с мыслей подобных, волосы в хвост на затылке собирает резинкой, обрамлять лицо оставляя несколько прядей коротких, махровую пижаму на равные джинсы и белую футболку меняет, поверх накидывает кардиган. Лето заканчивается, вечера холоднеют, квартира, когда он выходит из комнаты, все так же пуста, что даже несколько радует: встретить то, во что превратился отец, Феликс желанием не горит, за ним убирать и не досчитаться после его ухода чего-нибудь в доме — тем более. Хотя по большому счету ему на это давно как-то ровно, все самое важное он хранит у себя под замком.       На город, между тем, темень благодатная опускается, загораются фонари, свет неровный по улочкам узким пуская — самое удобное время для неторопливой прогулки. Опасное, возможно, окраина города все-таки, но и на это ему как-то никак. Идет не спеша, не имея цели конкретной, привычно невидяще куда-то вдаль смотрит, тело на автопилоте работает, смирившись, что пилот реальный не его, а макларен черный предпочитает, в котором он сейчас мысленно со своим новым героем едет по дороге ночной.       Час, два проходит, Феликс со временем не считается, оно для него не важно, важно историю продумать тщательно, в голове ее разложить по полочкам. В ушах вместо ветра и отдаленных сигналов машин диалоги персонажей, перед глазами не парк безлюдный, а уходящие в алые небеса погрязшего в грехах города высотки. Крови цвет, похоти, как никакой другой видениями навеянном мегаполису подходит, подходит и его творцу, все чаще думающему о том, как бы его собственная на асфальте внизу смотрелась. Внизу? И как он только на крыше заброшенного здания оказался, когда, вроде как, только что растрескавшиеся дорожки сквера топтал? Почему ноги вниз свесил, будто бы действительно собирается спрыгнуть? А он разве не? Может, то знак свыше? Может быть, это смерть наконец-то мольбам вняла юноши? Как сирена ловко в сети его свои заманила, только не голосом, нет — за тонкие нити подспудного желания освободиться набитой рукой потянула. В мыслях же, как ни странно, тишина непривычная воцарилась, поглотила верных друзей Феликса, им глотки заткнула, не позволяя дверь в очередной красочный мир распахнуть. Феликс без них уязвимым себя чувствует, оголенным. Ищет, зовет их, но, кроме подле разверзнувшейся бездны, ничего не находит. Неужели на этом все? Конец мучениям и… иллюзиям? Проклинал их, ненавидел, вместе с тем безумно любил. Как они без него? Найдут ли хозяина нового или с ним покой обретут долгожданный? Столько мыслей, нереализованных идей, от которых сбежать часто пытался, еще чаще благодарил. Сейчас отчего-то бежать ему больше не хочется, хочется — обратно во вселенную безопасную, где не как в реальности — пустота, а туда, где сама жизнь, ключом бьющая, горлу иссохшему влагу необходимую дарующая. Теперь ее нет, ничего не сказав напоследок, оставила. Феликс вновь смотрит вниз: десятый этаж, выжить вероятности никакой абсолютно. Руки отрываются от парапета, тянутся бездне навстречу, по ним раздавшиеся позади слова больно бьют, чужие ладони хватают за талию, назад на крышу затаскивают: — Уверен, что именно этого хочешь?       Феликс, никогда со спины крепких объятий не знавший, молчит, не от неожиданности — от того, что разговаривать отвык с кем-либо. Сердце заполошенно громыхает, клетку грудную грозится пробить, тишину как стекляшку ненужную разбивает. — Ну? Чего молчишь? Испугался? — незнакомец насмешливо спрашивает, и Ли ничего поделать не может с собой, когда в его руках разворачивается, чтобы лицом к лицу с ним столкнуться. Прочитать его поступка причины, коих в чертах, по-лисьему хитрых, глазах темных на них ни намека. Лишь оседающее на губах дыхание теплое и мягкая улыбка, облику спасителя противоречащая. Дотронуться бы в неверии до нее, что это не кому-нибудь, а именно ему так улыбаются. Феликсу… — Зачем? — едва слышное он вместо этого выдыхает. — А ты у нас любитель глупых вопросов, да? — в ответ усмехаются, тесного кольца объятий и не думая размыкать, — Иногда причины и следствия полезно оставлять в стороне, и это не совет — настоятельная просьба, цыпленок. — Ц-цыпленок? — ошарашенно повторяет за ним Ли. — Рад, что ты хоть что-то из того, что я сказал, смог уловить, но если ты не хочешь, чтобы я и дальше тебя так называл, то неплохо тебе будет представиться. Я Хван Хенджин, — дурашливо по носу Феликса щелкает парень. — Ли Феликс, — заторможенно юноша выдает, поводя неловко плечами с намеком, чтобы его отпустили, но его — не спешат. Продолжают крепко удерживать, едва не вынуждая его, растерянного, упасть на себя полностью. — Пусти, — предпринимает еще одну попытку к освобождению Феликс. — Отпущу, но только тогда, когда ты на твердую почву встанешь, а не ногами над пропастью будешь болтать. Вид красивый, не спорю, однако мне бы не хотелось его разбившимся тобой портить. В смерти вообще нет ничего красивого, в отличие от тебя, — как само собой разумеющееся произносит Хенджин, требовательно на себя его дергая.       Феликс не противится, послушно ноги закидывает на парапет, после на безопасном расстоянии от края крыши уведенным оказывается. В голове не истории сейчас, а его, потерянного мальчика, мысли собственные, с происходящим тесно связанные. С Хенджином. Темноволосым парнем, не старшего его самого выглядящим, подтянутым, высоким, чье по-аристократически бледное лицо все так же хитро. Феликсу о нем написать что-то непреодолимо желается, главным героем его очередной истории сделать. С ним, обычно черпающим вдохновение в книгах, музыке, рисунках, такое впервые. Тут человек реальный. И да, Феликс видит. Его взгляд больше не остекленевший, из времени не выпавший, живой, не корочкой ноябрьского серого льда покрытый, а морской голубо-лазурной волной. — И все-таки? Зачем ты меня остановил? — повторный вопрос он задает, глаза от того, что слишком долго новоявленного знакомца разглядывал, потупив смущенно. — Как я уже говорил, я не любитель искать причины. Считай, мне просто захотелось, а я в ответ о твоих спрашивать тоже не стану. Не будем эту чудесную ночь омрачать, — сняв со своих плеч кожаную куртку, отвечает Хенджин, накидывая ее на подрагивающего от холода Феликса. — Лучше о себе расскажи. Чем живешь, откуда красивый такой взялся? — игриво подмигивает.       Феликс избитое за последние минуты «зачем» повторить хочет, о чем сразу догадываются, окатывая его сверху донизу грудным смехом: — Опять зачем?       Ли улыбку виноватую прячет, утыкаясь носом в ворот пахнущей терпким парфюмом куртки, отчего на рецепторах что-то древесно-фруктовое с вкраплениями бергамота оседает приятно, вдыхать и вдыхать этот аромат заставляя. Приятно. — Я писатель, ну, по крайне мере, таковым быть хочу, — срывается с его иссохших на ветру губ для самого него, проигнорировавшего однозначный комплимент, вернее попросту его не заметившего, неожиданно. Ни мысли, ничего на лестные слова о его внешности не возникло у Феликса, зарекшегося кому-либо открываться. Треклятые грабли. — Необычно. В каком жанре предпочитаешь писать? — На самом деле, я не приверженец какого-то определенного. Что в голову приходит, то и пишу. В последнее время мне антиутопичные темные миры нравятся. Для чего-то фэнтезийного и волшебного у меня, к сожалению, не то настроение, — поясняет Ли, все так же избегая чужого пронизывающего насквозь взгляда. — А ты? Чем ты занимаешься? — обязанным себя ответный интерес проявить чувствует. Хенджин, как-никак, его спас, хотя тут вероятнее будет сказать — неминуемое отсрочил, о чем рядом с ним почему-то не думается. С ним ему как-то странно, непонятно, но… уютно? — Много чем, — Хван неопределённо роняет, пожимая плечами, и после несколько секундной паузы добавляет: — Сейчас мне больше всего импонирует живопись. Рисовать — своего рода успокоение для меня, от ненужных мыслей избавиться помогает. Они мучают, знаешь, не приходят в порядок, пока их во что-нибудь материальное не воплотишь.       Феликс в удивлении неподдельном глаза на него поднимает. Неужели…? Точно то же самое, что ему самому спать по ночам не дает, в себе топит и именно что мучает, всего в двух словах Хенджин выразил. — Знаю, я ведь… В общем… я поэтому и начал писательством заниматься. У меня это с детства. И если раньше меня это не беспокоило, то… — чуть сбивчиво рассказывает юноша, чертыхаясь про себя, что вроде бы писатель, на лингвиста учится, а вслух так и не научился красиво излагать мысли. — Просто раньше, я так понимаю, тебя было кому выслушать, вернее ты так по наивности думал, — хмыкает Хенджин, все у него на лице прочитав, — Редко когда нас окружающим людям интересен наш внутренний мир. Покивают, забудут, как от мухи назойливой отмахнутся. Потому, вероятно, так много самоубийц. Слабаками их называют, кто-то даже над ними смеется, не понимая их боли, не понимая их чувств. Люди в принципе то, что им непонятно, отвергают, издеваются, пускай косвенно, но убивают таких, как ты. Так скажи мне, самоубийца ты или жертва?       Феликс рот немо распахивает, ресницами пушистыми хлопая. Этот Хенджин… Как он так легко то, что внутри у него, разглядел, буквально под кожу залез, раны незаживающие не расковырял, а… огладил, обещая им исцеление. Кажется, мальчик наивный в Феликсе так и не умер, за рукой ласковой сразу же потянулся, что задавливать на корню надо, а он… вновь объятия этого таинственного человека на себе почувствовать хочет. — Идем, тут прохладно. Посидим в кафе, расскажешь о том, что пишешь, а я тебе рисунки свои покажу, — то, что Феликсу желалось, дарит Хенджин: рука на талии, уводящая его от пропасти. — Я не думаю, что это… удобно? — пытается юноша возразить, на контрасте покорно спускаясь по лестнице вниз. — А ты не думай. Ты и без того это постоянно делаешь. Сегодня у тебя есть я, — в сумраке лестничного пролета блестят загадочно глаза Хвана. Необычные они у него, слишком темные с вкраплением мерцающих топазов, какие-то анормальные и как бездна бездонные, в которую Феликс едва ранее не полетел. Хенджин ее собой заменил, почему-то продолжая находиться с ним рядом, цепями незримыми к нему приковавшись, за них тянет его за собой, тем ставит поверх его веснушек табу на побег. — Звучит как-то… — неловкий смешок Ли издает. — Как флирт? Может быть, — уголки губ в улыбке приподнимает Хенджин, заставляя щеки Феликса окраситься в цвета сакуры, а выведя его из здания, в плен своей ладони руку его заключает и в только себе известном направлении дальше идет. — Зачем это? Я не сбегу, — намекает Феликс на их сцепленные руки. — Я знаю, — отвечает коротко Хван без тени неловкости, которая по идее должна быть, но ее нет, по крайне мере, не у него.       Смущенный до крайности Феликс, к своему удивлению, не против. Не в собственную ли историю, им в школе написанную, он угодил, где романтика, еще болью творца незапятнанная, выплескивалась через край? Какие глупости, чистый абсурд. Феликс уверен, что все то теплое, что от Хенджина исходит, вызвано его тревогой повторения попытки самоубийства, иными словами, он юношу так успокоить пытается, на мертвой земле его существа хоть какое-то подобие растительности сея, чтобы тому было с чего начинать, было к чему возвращаться и обратного свидетелем не стать самому. Кому понравится быть очевидцем чужой смерти? Потому, наверное, оказавшись невольным наблюдателем на крыше, и спас. — А что ты делал на крыше? — звучит отводящий от темы странной закономерный вопрос. — Искал вдохновение для новой картины, — ненавязчиво в сторону запримеченной кофейни подталкивает Хенджин Феликса. — И как? Нашел? — колкость шутливая, вновь для Феликса неожиданная. — Нашел, — хмыкает Хенджин, взгляд скашивая на спутника. Затем, подойдя к заведению, в него двери перед ним открывает.       Помещение небольшое, но уютное, в тона окрашенное изумрудные. В нем мягкие диванчики у окон и столики из дерева темного стоят, на стенах закреплены несколько полок с цветами и деревянными статуэтками. Посетителей почти нет, что особенно радует боящегося их большого скопления юношу. За барной стойкой читавший книгу бариста, ее сразу при звуке звякнувшего при входе колокольчика откладывает и, поправив именной бейдж на форменном фартуке, гостей новоявленных дружелюбно приветствует: — Вечер добрый.       «Минхо», — Феликс прочитать успевает, прежде чем Хенджин обзор ему загораживает, собираясь сделать заказ. — Добрый. Большой американо, пожалуйста, — облокотившись о столешницу, говорит Хван и, повернувшись головой к спутнику, уже к нему обращается: — А ты что будешь? — Я… эм… — тушуется Ли, разглядывая витрину с ароматно-пахнущей выпечкой. — Латте с лавандовым сиропом, — прокашлявшись, все-таки отвечает, отрываясь от созерцания любимых корзиночек. — Объем? — приступая к приготовлению напитков, уточняет Минхо. — Тоже большой и добавьте к заказу еще пару медовых корзинок, — за мнущегося Феликса озвучивает Хенджин. — Присаживайтесь пока, в течении пяти минут все будет готово, — кивнув, произносит бариста. — Но я не просил, — возражает Феликс, подталкиваемый в спину к дальнему у окна столику. — Но хотел, — отрезает Хван, усаживая его на диван, сам рядом садится, проигнорировав такой же напротив. — Прозорливость художника? — с плеч скинув куртку, робко улыбается юноша, удобнее устраиваясь на сидении. — Внимательность заинтересованного человека. — И что это значит? — Первое, что в твоей голове промелькнуло.       У Феликса на лице, кажется, сезона разгар цветения сакуры. Промелькнуло-то промелькнуло, только вот то, что ни в один канон его существования не вписывается. Ну не клеят же его в самом деле? Хенджин не похож на того, кому нравятся парни, тем более такие, как он. Забитые, едва на каждом предложении не заикающийся самоубийцы. — А ты мысли что ли читаешь? — срабатывает защитная реакция юноши. — Возможно, — улыбается обезоруживающее Хенджин, пока Минхо расставляет перед ними заказ. — Спасибо, — не отрывая от собеседника глаз, благодарит он бариста. — И о чем же я тогда сейчас думаю? — спрашивает Ли, когда их наедине оставляют, за чашкой смущение пряча. — О твоем любимом «зачем», — не теряя хитрой улыбки, Хван отвечает, — А вот тут еще «почему», потом — «что я тут делаю», мне продолжать? — бровь темную выразительной дугой выгибает, смех с трудом от растерянного вида Феликса сдерживая. — Пожалуй, не надо, — сам с себя Феликс посмеивается, беря в руку медовую выпечку. — Я тоже так думаю, — пригубив американо, хмыкает Хенджин. Ну так и как давно ты занимаешься писательством? Выкладываешься где-то? — следом сглаживает неловкость для юноши. — Со средней школы. Изначально я просто вслух родителям то, что придумывал, рассказывал, потом... — прерывается Феликс, не зная, как лучше дальнейшее, себя не обнажив, объяснить. — Понял, что оно им не интересно, они тебя не слушают, считают твои увлечения глупостью, — помогает ему Хенджин. — Эта твоя способность мысли читать очень удобная, — цокает Ли показательно недовольно. Не привык, что его так читают легко, оное чем-то колким, возможно, приятным у него внутри отдается. Может быть, он и впрямь художнику интересен? — Извиняться не стану. Тебе надо высказаться, незнакомцу легче будет открыться, что значит, ни к чему тебя не обяжет, — словно насквозь пронизывает Хенджин его взглядом серьезным, которому не возразить, в нем утонуть, без сопротивления пролить на наболевшее свет. — Ты прав, наверное, но все это… Впрочем, ладно, — решительно в ответ смотрит Феликс, — Да, родителям на мои истории, как и на меня в целом, было плевать, и я, чтобы хоть как-то облегчить душу, начал то, что сидит в голове, отображать на бумаге. Поначалу лишь для себя, потом постепенно перешел на сайты, но даже тогда... Это все не утихает во мне, кричит и рвется наружу. За первой историей следует вторая и так дальше. Они бесконечные, персонажи словно живые. Это мое проклятие и в то же время спасение. С ними я не одинок, а сегодня... Честно не знаю, как оказался на той крыше. Не буду врать, я не разу думал о смерти, просил об избавлении, однако черту не переступал никогда, понимал, когда остановиться, — рукава кардигана закатывает, обнажая уродливые отметины на запястьях. — Они меня останавливали, — всхлипывает беззвучно, сжимаясь в беззащитный комочек, и ждет, что Хенджин после откровения такого уйдет, как и все до, хлопнув дверью, его оставит, но он — нет: приобнимает плачущего Феликса за плечи, вынуждая уткнуться в свою крепкую грудь мокрым носом. По спине вздрагивающей поглаживает, в волосы, такие же, как их обладатель, солнечные, зарывается ладонью, пропуская между длинных пальцев их шелк, шепча: — «Тише, все позади. «Ты теперь не один, я буду твои истории слушать».       Феликс взгляд неверящий на него поднимает, осознать бессильный, что его не бросили, более того, необъятно важные слова, анормальные в его реальности, произнесли. — Опять не о том думаешь, — тепло улыбается Хван, — Человеку человек нужен, а тебе — я. — Ты… Звучит как… — Ага, он самый, — посмеивается Хенджин, по носу веснушчатому Феликса щелкая. — Не слишком ли много повторений? Автор, насколько я знаю, должен их избегать. — Должен, — приподнимает в смущении Ли уголки искусанных губ, — Но я, похоже, совсем разучился общаться с людьми. На бумаге диалоги прописывать проще. Ты первый, с кем я о таком говорю и мне... не верится? Наверное, так, — сбивчиво объясняет, нехотя выпутываясь из объятий. После за салфетками тянется, суетливо ими с бледного лица утирает влагу непрошенную, параллельно с этим равновесие утраченное пытается себе вернуть. А было ли оно у него? Как девчонка расплакался, но с тем вместе так хорошо на душе стало. Легко. — Реакция закономерная. Таким, как ты, легче в зубную фею поверить, чем в то, что кому-то небезразличны. И это очень печально, но опять-таки закономерно. Раз-два обжегшись на одном и том же, и вера в лучшее теряется, человек ощетинивается иголками. Думает, что это броня, а в итоге обоюдоострая клетка. Я твою вижу прекрасно, однако, в отличие от других, твоя ранит только тебя, — задумчиво Хван выдает. — И какой же я? — интересуется Феликс, до глубины души пораженный словами художника. — На комплименты напрашиваешься? — Что? Нет! — машет в отрицании руками юноша, неумолимо краснея под лукавым взглядом агатовых глаз. — Я не против, цыпленок, — игнорирует чужое возмущение Хенджин, — Ты светлый, Феликс, и я не про цвет твоих волос говорю. Ты такой сам по себе. Когда я тебя на той крыше увидел, то подумал, что произошла какая-то аномалия, а иначе почему солнце в ночи засияло? Вокруг непроглядная темень, а тут ты собираешься, одарив последним сиянием мир, за горизонт навсегда провалиться. Мне показалось это несправедливым, я твоим светом не успел напитаться. — Что ты такое говоришь? — застенчиво парень бормочет, продолжая всем собой полыхать, — Ты точно художник? Как по мне, ты бы преуспел в написании сказок. — Только если с тобой, — непринужденно с губ Хенджина срывается, ознаменовавшее начало чего-то пока непонятного, но бесспорно захватывающего, надежду утраченную Феликсу возвращающего. Безумие самое настоящее, которое не отвергнуть — безоговорочно принять. Иного ему не позволят.

***

      Феликс до сих пор поверить не может, что Хенджин даже месяц спустя с ним общение не прекратил. В ночь судьбоносную они до рассвета просидели в кофейне, разговаривая обо всем и ни о чем сразу. С неподдельным интересом его слушал художник, на идеи новые вдохновлял, не скупясь на развернутые комментарии, не отказываясь и о себе поведать немного. Так писатель узнал, что Хван картины на заказ пишет, но больше — для собственного удовольствия. Нигде этому не учился — пришло само. На вопрос: «а сколько тебе лет?», отшутился, сказав, что столько люди обычные не живут. Феликс, посмеявшись, не возражал, говоря, что: «хорошо тогда сохранился». Также Хенджин несколько на телефоне полотен своих показал, тем его рот заставив в клишированной букве «о» замереть и потребовать, чтобы он когда-нибудь все это продемонстрировал ему в реальности. Мрачные все были они, с потаенным смыслом, известным только одному их создателю, но как и глаза его темные, завораживающие. Тонуть в них, не желать вынырнуть, что Феликс безотчетно и по сей день делал. Нравились ему в танце переплетенные ветви деревьев, море глубокое с упавшим на его дно сердцем, птица, насадившаяся на шип терновника добровольно, в которой юноша не кого-нибудь — себя видел, демоны, устраивавшие пир на костях грешников, смерть с маковым на голове венком. Не костлявая она в видении Хенджина была, луноликой девой босой, одетой в белое, по цвету с ее кожей сливающееся платье в нем представала. В руках ее вместо косы художник нарисовал амаранты, коими по его словам она путь устилает усопшим. Феликс был не просто талантом его восхищен, он был покорен, его обладателем повержен. Не проходило и часа, чтобы Феликс с Хенджином не списывался — контактами они обменялись, когда тот его провожал, едва ли реже созванивались, раз в два дня встречались. С ним Феликс наконец-то чувствует, что живет. Взахлеб о своих задумках и уже написанных историях ему рассказывает, даже ссылкой поделился на профиль после уговоров недолгих, отчего в страхе, что его не так поймут, посмеются, закусывал губу, ведь он не только отношения гет-пар освещает, но и фем со слэш. Хенджин и посмеялся, но не над этим, а на над тем, что дурачок Феликс, его истории прекрасны. Как ни странно, ему больше всего понравился именно последний выложенный Ли на сайт роман про безумную, больную любовь, чем чуть ли не писки щенячьи у его творца вызвал. — Убив Хосока, Юнги убил бы себя. Да, их отношения далеки от нормальности, но, как ты не раз писал, в любви вообще нет нормальности, рамок, канонов. Настоящая любовь, она всепоглощающая, ей границы неведомы, а иное — не более, чем привязанность, привычка. Поэтому мне непонятна вторая твоя концовка. Я не говорю тебе ее удалить, она имеет место быть, но а я для себя выбираю первую.       С Хенджином все каким-то значимым и особенным становится. Феликс впервые, наверное, за свою недолгую жизнь не только фантазиями живет, но и реальностью. Ходит в кафе, как-то раз Хван умудрился вытащить его в парк аттракционов, просто гуляет без в себя погружения, действительно видами любуется, за другими людьми наблюдает, на парах в университете активничает, жарко на ту или иную тему споря с преподавателями, чем взгляды изумленные от одногруппников на себе собирает. Они-то и впрямь думали, что он немой. Кто-то даже с ним подружиться пытается, но Феликсу, кроме Хенджина, никто не нужен, людей он все еще опасается. Пускай от потенциальных друзей не отмахивается, острой потребности в написании историй не теряет, однако цветет только для него одного, с каждым днем раскрывается, что сказывается и на его творчестве. Нет, оно из дарка в откровенный флафф не скатилось, но явно приобрело что-то новое.       Сегодня Хенджин обещался Феликса встретить после университета и отвезти к себе, воочию показать то, что обычно лишь на бездушном экране айфона ему демонстрировал. Феликс, посматривая на часы, от предвкушения на месте едва не подпрыгивает. Секунды отсчитывает до окончания занятия, а когда раздается долгожданный звонок, пулей вылетает из аудитории, через несколько минут оказываясь на улице, где его, оперевшись ягодицами о капот старенькой хонды, уже ждет Хван, одетый в неизменную черную косуху поверх белой футболки, рваные джинсы и армейские ботинки. В его ушах по паре серебряных колец на солнце блестят, волосы в пучок небрежный на затылке заплетены, на отрешенное, скучающее лицо спадает несколько выбившихся из резинки прядей. — Привет, — неловко перед ним притормаживает Феликс, как по волшебству оживляя его преобразившиеся улыбкой черты. — Так не терпелось? Привет, — хмыкает Хенджин, глядя на то, как часто после пробежки вздымается под белой рубашкой грудь юноши. — Не терпелось, — не спорит Ли, обыденно смущенно взгляд опуская. — Тогда чего же ты ждешь? — звучит смешливый вопрос от приглашающе открывшего переднюю дверцу автомобиля Хенджина. — Это точно будет удобно? Я тебя не отвлекаю? Ты говорил, что над заказом работаешь, — заняв пассажирское кресло, уточняет Ли, когда Хван, обойдя машину, к нему в салоне присоединяется, приглушенно включая музыку на магнитоле, отчего пространство заполняется голосом солиста любимой Феликса группы — Lifehouse. Хенджин запомнил... — Цыпленок, со мной не надо ничего придумывать и надумывать. Ты никогда меня не отвлекаешь, будь это не так, я бы сказал сразу. Мне приятно с тобой проводить время, слушать тебя, читать, видеть. Я тебе не раз уже говорил, что я эгоист. Мое к тебе внимание ни что иное, как по тебе голод. Ты меня вдохновляешь, напитываешь жизнью, а это никому еще за все мною прожитые годы не удавалось, — вкрадчиво слух ласкающее Хенджин произносит, поворачивая в замке зажигания ключ.       Феликс теряется, смущенно по обивке кожаной ерзает, не зная, что на такое ответить. Сакура с того дня так и цветет, особенно ярко благоухая с ним одним рядом, скулы, щеки, шею бутонами нежно-розовыми оплетает, словами Хенджина напитавшись. — Тогда, значит, и я эгоист, потому что мои чувства с твоими схожи, — в итоге он выдает, в колени свои взгляд потупив. — Если ты хотел этим признанием меня разочаровать, то у тебя не получилось, — посмеивается Хенджин, выруливая с университетской парковки. Поглядывает искоса на зардевшегося пассажира, чему-то своему улыбаясь. Феликс для него точно ребенок, первые неуверенные шаги делающий, раскрывающийся постепенно. Подуй ветер, и он упадет, но, поддерживаемый им, не падает. Навстречу руке ласковой тянется, глаза небесные широко распахнув, будто бы в происходящее поверить боится, боится, что его оттолкнут, но Хван не отталкивает, ближе притягивает своего мальчика солнечного, об его лучи теплые греясь, в голос его грудной, чуть грубоватый от долгих лет молчания с наслаждением вслушивается, когда тот ему с воодушевлением историю очередную или задумку рассказывает, делится сокровенным самым, что ни для кого другого никогда не решится озвучить, наученный горьким опытом. Хенджин, даже если Феликс этого и захочет, ему не позволит. Феликса только он один будет слушать, псом цепным ото всех и вся его оберегая. Для себя. — Как учеба? — тишину между ними он прерывает, не давая юноше в мыслей водоворот погрузиться. Знает, что тот не о том, о чем следовало бы, думает, как всегда в себе сомневается, отказываясь понять очевидное. Из раковины своей не выберется никак полностью, не зная, что Хенджин ее еще месяц назад по песчинкам разбирать начал. Для него. — Нормально, но… мне тут в группе предложили сделать проект, и я… — Тебе неуютно, — привычно за него мысль до конца доводит Хван, перестраиваясь на соседнюю полосу. — Да. Мне пока тяжело с кем-либо общаться. То, что со мной происходило в школе, так просто не забывается. Я везде жду подвоха, постоянно назад оглядываюсь, избегаю людей, — не спорит Феликс, до боли сжимая светлыми джинсами обтянутое бедро. — Это не хорошо, но и не плохо, — своей ладонью его ладонь Хенджин накрывает, чтобы он расслабился. — Доверять первому встречному, не узнав его толком, чревато. Подавляющее большинство маски носят, до последнего истинную сущность скрывают, а в самый уязвимый момент ее срывают, и благо, если это никого не коснется, но бывает и иное, о чем тебе известно прекрасно. Человек — непостоянное природы явление, как погода переменчивое, подверженное эмоциям, чужому мнению. Ты же, Феликс, маски не носишь, потому уязвим всегда, но это не значит, что ты должен всего бояться. Осторожничать — да, детали подмечать и вовремя себя одергивать, делать выводы правильные — тоже. Что я этим хочу сказать... проект тебя не обязывает душу кому-либо открывать, это всего лишь учебный процесс, урок неотъемлемый, который учит тебя работать в команде, повышает социализацию, что тебе несомненно в будущем пригодится. Всю жизнь в комнате не просидишь, двигаться дальше рано или поздно все равно придется. У тебя такие интересные задумки, почему бы тебе не поднять планку? Не на сайте за гроши выкладываться, а набравшись не опыта — смелости, пробовать издаваться. — И как мы от моего проекта пришли к этому? — неловко улыбается Ли. — И подожди… ты говоришь не доверять первому встречному, чего я так-то и придерживаюсь обычно, но в случае с тобой… Мне стоит задуматься? — взгляд игривый на Хенджина скашивает, — Когда планируешь свою маску сбросить? — Не планирую, потому что она и так подле твоих ног разбилась, стоило мне тебя увидеть. И не уходи от темы, — хмыкает Хван, с дороги основной в спальный район поворачивая, руки с ладони Феликса убрать и не думая. Мягко поглаживает, владельца ее успокаивая, но скорее — себя. С Феликсом хочется большего, что он не скрывает нисколько, однако не настаивает. Время дает на принятие, у Хенджина его полно. — Я подумаю. — Ты не думай, ты — делай, а я тебя поддержу. Тем более, личный художник у тебя уже имеется — Ты… ты хочешь иллюстрировать мои работы? — неверяще юноша выдыхает, мгновенно загораясь от перспективы представшей. — Именно. — Воау, — восторженно пищит Феликс, едва не подпрыгивая на месте от восторга, его охватившего. Как на какое-то божество на Хенджина смотрит — не как, а действительно его таковым и считая. — Я польщен, — усмехается Хван, паркуя автомобиль около новостройки. — Скорее уж я. Твои картины же… они Лувра достойны, а ты… ты собираешься моей писаниной заниматься, — губу смущенно Феликс закусывает, привычно глаза от Хенджина пряча. — Не обесценивай свой труд, — по традиции, между ними сложившейся, писателя щелкает по носу Хван. — Наша остановочка, — следом оповещает, глуша мотор.       Феликс, неловкости избегая, спешит дверцу машины открыть, а оказавшись на улице, резюмирует: — Хороший район. — Вид с тринадцатого этажа еще лучше, — в ответ многообещающее, ставя хонду на сигнализацию. — Идем, — в сторону подъезда крайнего Хенджин направляется. Феликс за ним послушно, почти в вприпрыжку, бежит, бессильный ничего с взрывающими внутри себя фейерверками поделать. Счастлив.       Спустя пятиминутную поездку в лифте парни в квартиру просторную попадают. Мрачно в ней, с тонов темных преобладанием, что Феликса, в одежду одетого светлую и с волос на голове золотистой копной, себя здесь неуместным белым пятном ощутить заставляет. Хенджин иначе считает, на солнце в лице мальчишки веснушчатого неотрывно смотря, пока тот с интересом вокруг оглядывается. Лаконична и проста помещения обстановка, с мебелью лакированный, деревянной, черным паркетом и обоями темно-синими. Статуэток и цветов никаких нет, Хван только одному цветку в обиталище своем зацвести позволит, в гостиную сейчас прошедшему, которая не гостиной оказывается по итогу, а рабочей студией с накрытыми простынями картинами. — Можно? — спрашивает Феликс, указывая на первое полотно. — Тебе можно все, — улыбается Хенджин, позади него останавливаясь.       Юноша не медлит, ткань сдергивает с картины и тут же дар речи теряет, не ожидаемую тьму увидев, а свет. Свой свет, потому как на ней, в лучах купаясь полуденных, в одной накинутой на обнаженное тело белоснежной рубашке, с выражением мечтательным на золотящемся лице и в руках неизменным блокнотом изображен сам он. Но не в него нарисованный Феликс смотрит, а куда-то вдаль, глазами по цвету над ним небесам не проигрывая, чему-то своему улыбается. — Это… вау? Но Джи… Почему я? — растерянно реальный Феликс ресницами пушистыми хлопает, сглатывая судорожно. Понять, поверить в увиденное ему сложно. — Открой остальные и получишь ответ, — произносит художник, с трудом желание со спины мальчишку обнять подавляя от с его уст сорвавшегося нежного «Джи». Глупый, наивный цыпленок, угодивший в логово лисье.       Феликс не спорит, с одной, третьей, пятой простынки срывает, чувствуя, как ноги от эмоций зашкаливающих вот-вот подкосятся. Везде он. На каждой из: сладко спит, подложив ладони под щеку; руки, крыльями раскрыв, кружится в незабудковом поле; на крыше, ноги в пропасть свесив, мечтательно улыбается; за чашкой кофейной в смущении прячется; с колеса обозрения видом любуется; венок одуванчиковый, сплетенный Хенджином, на волосах своих поправляет. И последняя, не вписывающаяся, но самая завораживающая — с на голове тем же вместо короны желтым венком восседающий на троне Феликс, в древнегреческие одежды белые облаченный, с вокруг клубящейся тьмой, отчего-то его не касающейся — у ступней босых собакой послушной лежащей. Там он к ней ладошку протягивает, к себе подзывая, словно Персефона — Аида супруга, им в Мир Подземный похищенная. — Ты сказал, что я тебя вдохновляю. Ты... поэтому? — севшим голосом спрашивает, дотрагиваясь пальцами до тьмы на полотне, как и там нарисованный, к себе ее манит.       Тьма откликается, вплотную к нему подходит, на хрупкую талию Феликса опуская ладони. В макушку растрепанную утыкается носом, жаркое, томное выдыхая: — Одна из причин, но не главная. — Зачем ты так? Я не хочу влюбляться. Это больно, мучительно, страшно, — руками дрожащими скрещенные на своем животе ладони Феликс обхватывает в попытке бесплодной их от себя отстранить, не того совершенно желая, а в них навечно остаться. — Приятно, красиво, необходимо, как и весь ты для меня в целом, — к себе его лицом развернув, поправляют, кольца тесных объятий не размыкая. — Разве не об этом ты пишешь? Разве не об этом, голос разума перекрикивая, просишь ночами? — Я о смерти просил, — чувствуя, как стучит сердце безумно, на Хенджина слово каждое отзываясь, тянется навстречу ему, грозясь клетку грудную пробить. — Любовь — это и есть смерть, после нее человек перерождается, — в губы пухлые Хван выдыхает, следом их мягко касается. Не страстью — нежностью их себе подчиняет, чему не противятся, по наитию органа глупого идут. Послушно рот раскрывают, впуская язык, своим с ним робко переплетаясь. Футболку чужую в кулачках комкают, боясь опору единственную потерять. Боясь потерять Хенджина, на пояснице его сейчас, как на клавишах музыкального инструмента играющего. Чуть сильнее надавит он, и Феликс стоном задушенным отзовется, задрожит, как натянутая струна под крышкой рояля. Пальцами в волосы смольные новоявленного музыканта зароется, теснее к нему прижимаясь. Сумасшествие настоящее, не чета происходящему в его голове. Ни одна его история и рядом никогда тут не встанет, потому что они выдуманы, а Хенджин анормален, но реален. — Самая красивая смерть, хотя ты и говорил, что в ней красоты нет, — произносит Ли, когда воздуха, ненадолго от него отстранившись, ему позволяют глотнуть. — Смотря в какой. Она разная бывает, но для тебя только такая, — улыбается Хван, личико цветущее большим пальцем оглаживая. Задерживается им на нижней губе, в новый поцелуй затягивает Феликса.       Феликс согласен. Иную он с минуты этой отвергнет. Ярче солнц десяти засияет в объявшей его тьме. Абсурд — кто-то скажет, ведь и сам не так давно думал, что черный цвет все перекрывает собой. Только у Хенджина тьма сорта другого, она не заливает, не душит, на первый план себя не выносит, она контраст создает, лучистый золотой диск главенствующим нарекает, ласкает его, пеленает, однако померкнуть ему не дает. — Смерть в твоем исполнении прекрасна, ты и есть она, Джи, — в напротив уста юноша шепчет, с трудом от них оторвавшись. — Верно, — проходится носом по чужой пульсирующей жилке Хван, назад голову вынуждая откинуть, дать ему больше пространства. Кадык не больно прикусывает, девы луноликой, сестры Владыки Подземного Мира, любимые маки на шее садит устами.       Феликс, ногами подкосившимися преданный, буквально на Хенджине повисает. Как и сказано было, ни о чем, кроме губ преступных, не думает, всецело неизведанному, ранее непознанному в плен сдаваясь. Что-то бы ему возразить, притормозить, остановиться, ведь не совсем же наивный, знает чем закончиться происходящее может, а он самолично свою раковину раскалывает, на удивление, легко, чтобы кожа к коже, чтобы без сомнений лишних и правильно. О чем не жалеть и ни назад, ни вперед не оглядываться, моментом жить — с Хваном по-другому не получается. — Ты много о чувствах пишешь, эмоциях персонажей в момент единения, — под ягодицами Феликса художник подхватывает, укладывая его на столешницу рабочего стола. — К чему это ты…? — теряется юноша, к месту взглядом темным художника пригвожденный. — К тому… — пуговицы на его рубашке медленно Хенджин расстегивает, обнажая ключиц белоснежные крылья, нежно-розовые, твердеющие на глазах ореолы, ребра худые, едва заполошное сердце удерживающие, судорожно поджавшийся впалый живот, — что тебе пора становиться главным героем, перестать за выдуманными спинами прятаться, и тогда, я тебе обещаю, твоя реальность подчистую их разобьет, — молнию на его джинсах резко вниз дергает и, не церемонясь нисколько, оставшуюся одежду аналогичному подвергает. — Джи… я… — ладонями прикрыть свою наготу Феликс пытается, алея с головы до пальцев ног, что рукой твердой, разводя в стороны на столе распятого его бедра, пресекается сразу же. — Тшш, — над Хенджин склоняется, губами по скуле проходясь жарко. По подбородку, уст избегая, ими скользит, чтобы вдруг не сорваться, не испортить задуманное. Тьме сложно противостоять солнцу, точно не тогда, когда оно всем существом к ней навстречу тянется, при каждом ее прикосновении вздрагивает, подставляют шею, руками в плечи вцепляется, лунки от ногтей на них оставляя.       Хенджин никуда не торопится, по миллиметру полотно совершенное глазами, ладонями, ртом исследует, сад на нем разбивает, мгновенно цветами, плодами, птицами наполняющийся. Не его стиль совершенно. Хван всегда предпочитал мрак, на контрасте упорно искал света. Нашел. Теперь, как бы ни умоляли его, ни просили, он не отпустит. Феликс не попросит, умолять лишь о большем осмелится, не словами, а взглядом, участившимся пульсом, всем своим телом. Вскрикнет коротко, зубы сомкнувшиеся на бусинке соска ощутив, до хруста в позвоночнике выгнется, вставшим членом с грудью нависшего над ни парня соприкоснется и повержено упадет обратно на стол.       Хенджин, зализывая укус, улыбается, ко второй вершинке переходит, по ребрам щекотно пальцами мозолистыми проходится, отчего Феликс вновь вздрагивает, на столешнице ерзает и, бессильный вынести пытку удовольствием колким, от вынимающих из него душу прикосновений уйти пробует. Хван отстраняется, но не его желанию следуя, а своему плану, чем взгляд растерянный, непонимающий зарабатывает, который в ответ только загадочную тишину ловит. — Что-то не так? Почему ты... Я знаю, что ничего не умею, но... — приподнявшись на локтях, юноша мямлит, застенчиво бедра сводя. Поводя зябко плечами, за перемещениями художника по комнате наблюдает, чувствуя себя не просто телом, но и душой перед ним обнаженным, им сейчас почему-то оставленным, брошенным и... ненужным? — Тебе и не надо, — вернувшись к нему, Хван отвечает, ставя рядом с ним банку воды и палитру красок. — Хенджин? — глаза широко Феликс распахивает, когда тот, взяв в руку кисть, его повторно укладывает на столешницу, не трудясь с объяснениями. Вместо этого Хенджин инструмент смачивает и, окунув его в черный цвет, ветку на чужой груди вырисовывать начинает: — Надеюсь, ты не против? Ничего не могу поделать со своим вдохновением. — Джи, ты с ума сошел, — под ворсом щекочущей кожу кисти выгибается юноша, ногамм в воздухе беспомощно суча. — Щекотно, — жалостливо скулит, держа кулаки крепко сжатыми, чтобы на нем творимую художником магию не нарушить. — Расслабься, цыпленок, — к шее Хенджин ведет, огибая без его губ скучающие сосков горошины твердые, очерчивая острые ключицы, не забывая обновлять краску, отчего черные линии целостность быстро приобретают, из них неумолимо дерево разрастается, пока щеки Феликса ветвью не достигает. — Умница, — мягко его уст Хван собственными касается, благодаря за покорность и доверие безоговорочное. — Еще немного, — только что использованную кисть на более тонкую заменяет, набирает на ее кончик красного цвета, чуть белым сглаженного, затем первый бутон на ветвях раскидистого дерева раскрывает, второй, третий, на четвертом — Феликс со счета сбивается, в наслаждении странном прикрывая глаза. Смущенный донельзя, беззащитный, добровольно себя умелым рукам отдающий. Для него Хенджин особенный, неповторимый, внезапный, по щелку пальцев обыденное превращающий в сказку, которую не словами — действиями, как и сейчас, рассказывает. — Это с-сакура? — полушепотом интересуется юноша, чувствуя, как на скуле последний цветок распускается, и, обнадежившись, что пытка сладостная к концу подошла, шумно от облегчения выдыхает, забывая, что с Хенджином уверенным лишь в его искренности можно быть. — Да, но пока без корней, — проскользив быстрым росчерком по его поджавшемуся животу, тот отвечает, подбираясь к паху, на нем мягкие, почти бесцветные волоски в угольной краске пачкает. — Хенджин… что ты… — ощутив острие кисти на головке своего члена, давится стоном Ли. — У нас с тобой необычная сакура. Слышал когда-нибудь о древе сладострастия? — свободной рукой за молочные бедра удерживают забившегося Феликса, второй продолжая орудовать тонким инструментом на его естестве. — Н-нет? — юноша всхлипывает, балансируя где-то пика на грани. — Оно круглый год может цвести, но при одном очень важном условии — близ него находящиеся два как одно, что предались тому, что название древа оправдывает, — беспощадно пережав его член у основания, поясняет Хенджин, не позволяя ему краску своим семенем смазать, — Рано, солнце. Ты же не хочешь испортить мои труды, так их и не оценив? — Хенджин… — в очередной раз выгибается Феликс, едва не плача, что подступающий оргазм так жестоко был прерван. — Готово, — отложив кисть, говорит Хван, ласково дотрагиваясь до щеки юноши. — А теперь идем, — помогает ему подняться. — К-куда? — дезориентировано на художника смотрит Феликс, послушно соскальзывая со стола. На что, требовательно уводимый на подкашивающихся ногах в спальню, ни слова не получает. В ней его не к постели — к огромному в пол витражному зеркалу подталкивают, в которое он боится заглядывать и, неловко переминаясь на босых пятках, упорно глаза опускает. — Смотри, Феликс, — со спины его за подбородок хватают, заставляя свой приказ выполнить.       И Феликс смотрит, чувствуя, как последние капли сознательности голову покидают. В отражении он полностью обнаженный стоит. Взгляд напуганный, волосы взъерошены, губы зацелованы, пятна смущения и метки Хенджина соревнуются в насыщенности с цветками нарисованной на нем сакуры. Пышная она, словно под каждую клеточку бледной кожи проросшая, начало берущая от его паха, плавно вверх уходящая, особенно сильно ветвящаяся в районе заполошной груди, огибающая тонкие ключицы, любовно оплетающая шею и самым пышным бутоном распускающаяся на солнечной скуле, где никогда уже не завянет. — Красиво, правда? Лучшего полотна ни одному художнику ни в жизнь не найти, — расположив руку на животе Феликса, оглаживает его Хван, повторяя путь ветвей древа мифического, пока не пленяет все еще не опавший член. — Джи… — Феликс повержено выдыхает, откидывая голову на плечо Хенджина. — Попроси, солнце, — вызывающим мурашки шепотом в раковину ушную закрадывается. — Я… — слезящиеся в наслаждении глаза прикрываются. — Попроси, — звучит подчиняющее, выдержу обоих ломающее. — Прошу, — умоляет Феликс одними губами, что слышат прекрасно, в награду его естество сильнее сжимают, алеющую мочку прикусывая, своим об ягодицы округлые трутся. — Чего ты просишь, Феликс? — пульсирующую жилку на шее обводит Хенджин языком. — Тебя, — без тени мысли, сомнений он отвечает. — Я у тебя уже есть, — целует цветок на его скуле Хван, внизу движений не прекращая. Мучительно медленно, распаляющее, на грани удерживая, и, наперед предусмотревший исход сладостный, свободной рукой в джинсов карман тянется — прерваться сейчас было бы смерти подобно. Хенджин и так ждал слишком долго. Феликсу пора переродиться. — Не закрывай глаза, смотри, — снова приказывает, откидывая крышку с тюбика смазки. — Это… это смущает, — всхлипывает Феликс, содрогаясь от давления его большого пальца на головку. — Тем острее ощущения, цыпленок, — не предупредив, первую фалангу в тугое колечко мышц Хван вводит, чем своего добивается — в шоке распахнувшихся омутов и вскрика задушенного, удивленного. — Джи… — Тише, пока рано кричать, — улыбается Хенджин, не позволяя Феликсу вырваться. — Расслабься, — глубже палец проталкивает, не переставая на его члене двигать ладонью, — Не отводи от зеркала глаз.       Феликс устал умирать, однако приказа ослушаться не решается. Смотрит в отражение, сгорая от в нем представшей картины, под своими веками ее отпечатывает, где он, нуждающийся, безоговорочно подчиняется своей личной, стоящей за его спиной смерти. Аидом нарекает Хенджина, себя — Персефоной, только в отличие от нее, он противиться нахождению в Мире Подземном не будет, умолять о свободе не станет, добровольно отдастся тьме.       Хенджин, о чем Феликс думает, знает, хищный оскал в его макушке солнечной пряча. Второй палец проталкивает, предвкушая, как эту узость вскоре своим членом опробует. Нервов комочек находит, давя на него, новые и новые стоны вырывает из иссушенного горла пленника. Цепь голодных укусов на шее, плечах садит, и вне, и внутри равномерно руками скользит. Довольно урчит, видя, что Феликс глаз больше не прячет, пугливо, на контрасте томно, в поверхность стеклянную смотрит. На каждое движение отзывается, мелодию их страсти дополняет сладкими нотами тихих стонов, уже самостоятельно на фаланги требовательно насаживается, пытаясь все и сразу прочувствовать. Скулит жалостливо, без слов просит о большем, свою ладонь поверх чужой ладони укладывает, улыбку очередную вызывая на лице Бога Смерти, третий палец в него добавляющего. Хенджин точно в точку нужную попадает, даруя долгожданное освобождение юноше, так красиво в экстазе забившего, почти упавшего после, чего ему не дают, на руки подхватывают и относят в кровать. — Джи… а как же ты? — робко Феликс бормочет, простыней накрываясь, когда Хенджин от него отстраняется. — Я только начал, — усмехается Хван, вытирая руку полотенцем. Затем, через голову сняв футболку, целое представление для неискушенного мальчишки устраивает: как в съемке замедленной высвобождает из петли пуговицу на джинсах, молнию тянет вниз, после — все остальное, оставаясь нагим. Пресс, четко выраженный, демонстрирует, торс подкаченный, ноги длинные, обвитый венками полностью эрегированный член.       Феликс воздухом давится, не в силах взгляда отвести от Хенджина, нервно накидку импровизированную в кулачках комкает, мечтая, несмотря на смущение, к нему прикоснуться, уверенный, что если боги и существуют, то перед ним точно один из них, а иначе не понять ему своей им завороженности, беспрекословного подчинения, желания самого страстного, к нему сердца громко взывающего. — Это тебе не нужно. Поздно от меня прятаться и бежать, — простыню с Феликса Хенджин сдергивает и, нависнув над ним, замершим, его бедра требовательно разводит, удобнее между устраиваясь. — Поздно, — заключив его лицо в плен своих ладоней, для самого себя неожиданно к себе его Феликс тянет. Соскучившийся по с ума сводящим губам, первым целует, чем приятно удивляет их обладателя, который, бесконтрольно шаря руками по цветущим на его коже цветам, инициативу поощряет, разрешает ему свой рот по-хозяйски исследовать, отчего краска смазывается. Хенджин, переплетаясь языком со своим личным солнцем, не замечает того, продолжает черное с розовым смешивать, его кислород, стоны, самого Феликса себе забирает. Головку, смазкой сочащуюся, к нутру жаждущему подставляет и одним слитным движением, съедая чужой болезненный вскрик, входит, тем главенство перенимает, сжимает до онемения белоснежные бедра, поцелуя все так же не разрывает. Мгновенно скорость набрав, не собирается щадить под собой распятого юношу. Тот, намертво в его плечи ногтями врезаясь, ее и не ждет, подается навстречу. Урвать глоток воздуха живительного пытается, что представляется невозможным. Не тогда, когда его уста не прекращают терзать и, подкинув вверх, сидячее положение вместе с ним принимают, глубоко, едва ли не насквозь в него проникают, буквально таранят, не позволяя соскочить с члена. Феликс, обвив шею Хенджина, упиваясь перемеженной с наслаждением болью, не себе больше принадлежит. Сам уже на нем скачет, но, не удержав взятого темпа, повторно сдается, откидывает назад голову, чувствуя, как в ней звезды, планеты взрываются, в их реальность преобразовываясь, собственную вселенную. Хенджину мало, он никак, вколачиваясь со звонкими шлепками в едва не теряющего сознание от этого мальчишку, им не насытится. Феликс, закатив глаза, при каждом попадании в нужную точку громко кричит, не стихает, пока наконец на грудь Хвана не изливается, устало опадая в его объятиях. Хенджин, не дав ему передышки, его за волосы дергает, заставляет себе в глаза посмотреть, взглядом безумным, тому незнакомым, в его лицо вглядывается. Феликсу бы испугаться, а он завороженно ладонь опускает на его щеку, ощущая, как внутри пламя жидкое разливается, и содрогающимся им любуется. — Теперь я верю, что тебя не выдумал, — тепло улыбается. — С Днем Рождения, Персефона, — в ответ шепчут.

***

— Приблизительное время смерти — полночь. Следов борьбы нет — самоубийство, — выносит свой вердикт судмедэксперт, накрывая бездыханное тело юноши тканью. — Такой молодой, красивый, вся жизнь еще была впереди, — цокает офицер полиции, остановившись рядом с коллегой. — Давно пора было снести к чертям это здание. Что ни год, то очередной летчик. — Думаешь, их это остановит? — невесело хмыкает мужчина. — Хотелось бы надеяться.       Глазам их невидимая девушка с маковым на голове венком, удобнее перехватив корзинку с амарантами, тяжко вздыхает, готовясь в путь последний проводить мальчика солнечного. Как могла его избегала, не откликалась на зов, надеясь момент неизбежный отсрочить. Не преуспела, зато преуспел ее брат… — Чего грустишь, сестрица? — позади нее насмешливое раздается, заставляя обернуться. — Я не грущу, а злюсь, Аид. На тебя злюсь. Я, кажется, просила его не трогать, — осуждающе на облаченного во тьму мужчину Смерть смотрит. Плащом рваным она за его спиной стелется, несуществующим ветром колышется. На голове его корона серебряная, шипастая, к ней прикоснись и поранишься, кровью зубцы ее окропишь — дополнительной силой ее владельца одаришь.       Аид, топазами огненными в глазах полыхнув, усмехается иронично: — Когда не отзываешься ты, мое время приходит. — Звучит, как жалкое оправдание. Мы оба прекрасно знаем, что ты в угоду себе — не ему, это сделал. Думаешь, он сможет выдержать жизнь в Подземном Мире? Как скоро он возненавидит тебя за твою выходку? — О, поверь мне, Феликс, напротив, будет ей рад, добровольно со мной вечность разделит, — улыбается Аид, затем серьезнеет: — А теперь уходи, я сопровожу его лично. — Вечность, которой за все твои сумасбродства тебя однажды лишат. Обычным человеком переродишься и ни меня, ни его ты не вспомнишь. Встретишь — да, но не факт, что ни себя, ни его не погубишь. Наказание твое — его находить, топить в своем безумстве, доставлять обоюдную боль. Помяни мои слова, — холодно Луноликая произносит и, взмахнув подолом белого платья, в ночи растворяется, рассыпая по земле амаранты. — Любишь же ты нагнетать, Тэён. А за подобное язык твой надо бы укоротить, — нахмурившись, цокает мужчина, зная, что словами на ветер сестра не разбрасывается. Не иначе приговор ему, презревшая нерушимые узы, ему им в порыве злости вынесла. — Джи? Что происходит? Там мое тело… я не понимаю, — вырывает его из дум мрачных самый любимый, родной голос бегущего к нему солнечного мальчишки. — Бояться нечего, солнце, — поймав его, всхлипывающего, в объятия, успокаивает Аид, поглаживая по спине, — Помнишь, как ты смерть звал, умолял спасти? Только вот таких, как ты, она игнорирует, предпочитает не слышать, забирая обычно тех, кому есть что терять, кто счастлив, кто нашел свое место в мире. Зато тебя услышал я. — Ты? Я… я все, что между нами было, в-выдумал? Я умер? — не перестает Феликс вопросами сыпать, растерянно странное одеяние Хенджина разглядывая. — Не совсем. Объясню позже. А сейчас я тебя себе забираю. Навсегда. Ты показал мне свой мир, взамен я покажу тебе мой. И это все, что тебе пока знать следует. — К-кто ты? — судорожно сглатывает юноша, однако не отстраняется, преданно в агатовые бездны Бога Смерти заглядывает, боясь, что и он как вместе с ним прожитые годы исчезнет. А были ли они? Пять лет прошло с их первой встречи, и вот он в этом дне снова. — Были, цыпленок, — заверяет Хенджин, — Я все тот же твой Джи — художник, что цветы на тебе рисовать любит, улыбку твою целовать, тебя слушать, тобою дышать. — Так ты все-таки мысли читаешь?! — поражается Феликс, уверенный, что вслух ни слова не произносил. — Я никогда этого не отрицал, — посмеивается Хенджин, как и прежде находя его наивную реакцию очаровательной, оглаживает его нежную скулу ладонью.       Феликс к ней невольно ластится, разума голос, как и всегда рядом с ним, решительно затыкает. Обнимает крепко, лицо в его сумеречном одеянии пряча, зная, что куда угодно с Хенджином готов пойти, отвергая нормальность — что угодно отвергнет, лишь бы его одного не оставили. Не оставят. — Идем? — поцеловав в золотистую машку, спрашивает мужчина. — Кажется, кто-то глупыми вопросами от меня заразился.       Аид смеется заливисто и, накрыв плащом свою Персефону, во всполохе огня черного вместе с ней из мира людей исчезает.