пропасть глубиной с россию

вильгельм ненавидит оборот «от калиниграда до владивостока». он никогда не был первым, а владимир (вильгельм не решался называть его другими именами — фамильярность не в его стиле) никогда не будет последним. казалось, что вильгельм видел все. переход из власти во власть, словно безвольная хьюре, изуродование до смерти в сорок четвертом, почти иезуитский прием советского союза. депортации, заселение, полное перекраивание под красную машину. поэтому новость о новой столице дальнего востока от петербурга тронула вильгельма так же, как и нападение германии на польшу — это так далеко до него и не очень скоро дойдет. да и по существу, ему все равно. и эта апатия продлилась бы еще столетия, если бы александр не сказал, что столица дальнего решил совершить бюджетный вояж по необъятной и «заскочет к тебе». к нему нечасто проявляют такой живой интерес. варшава, рига, прага. берлин, таллин, вильнюс. они похожи друг на друга — вильгельму нравятся недолгие связи, ни к чему не обязывающие. его партнёрам тоже. все вокруг так повернуты на этой наивной золотой идее предначертанной любви, что забывают о гнилой оборотной стороне, пахнущей трупной сладостью и теплой сталью. вильгельм это замечает постоянно: его любовники просят завязать им глаза, чтобы представлять их недостижимых. крулевьец, твангсте, кёнигсберг, караляуцюс. идиоты со странными предпочтениями, но он не против. вильгельм и не старался искать предназначенную душу — прожив столько веков, он укрепился в твоей теории, что она либо давно умерла, либо родится через еще тысячу лет. лучше бы сдохла, думал вильгельм. а владимир совершенно не был похож на столицу. куда смотрел москва? ему бы уточку в ванную дать и в детском мире закупать одежду, а не управлять дальним востоком (именно поэтому никто и знать не хочет про него?). смоляные кудри развевались во все стороны ветром с преголи, пока юноша трещал что-то о конфузе в аэропорте, увлеченно оглядывался по сторонам и поправлял лямки рюкзака, который казался больше него самого. глядя на него, вильгельм снисходительно улыбнулся. он вспомнил, когда сам был таким — молодым, среди такого огромного мира, в поиске себя (и немного — предназначенной ему душе). балтика в тот день волновалась, предупреждала вильгельма о чем-то, а вильгельм привык слушать море. куршская коса была на удивление малолюдна, а владимир практически замолчал. действительно — наблюдать за красотой севера нужно в тишине. завыл ветер. вместе с шумом балтики можно было бы говорить об апокалипсисе, о чем предупреждает вильгельм обиходным «на море поднимается шторм, нам следует вернуться на материк». и владимир попросил остаться еще немного. и схватил за руку. все произошло слишком быстро. вспышка боли разнеслась ярким пожаром, застилая глаза картинами обстрела старого города. где-то прогремела гроза. или это его упавшее сердце? а володя стоял, поражённо метаясь взглядом от покрасневшей ладошки к лицу вильгельма, пытаясь хоть что-то понять. но вильгельм ничего не хотел понимать. все, что было на куршской косе, останется навсегда на ней: и холод приближающейся бури, и смоляные кудри, пропитанные влажной солью, и бесконечное молчание, утягивающее все дальше на дно балтики. только ожог на запястье останется при нем, а обожжённая ладонь — у другого. вильгельм ненавидит сравнение «от калининграда до владивостока», потому что оно едко усмехается над обреченными. вечная пропасть, глубокая темная бездна, размером от отчаяния вильгельма до зудящих карминовых кончиков пальцев левой руки володи, под названием россия.