История твоих шрамов

Уиллоу — студент академии искусств. В качестве проектной работы она должна изготовить скульптуру, смысл которой состоит в том, чтобы показать историю человека в его изображении. Когда она узнала об этом, то благодарила Титана за то, что близко знакома с молодым модельером и бывшим главой императорского ковена Хантером. Ей казалось, что его тело является лучшим примером для раскрытия её темы. Она попросила его помочь ей с работой, которую должна была сделать и сдать в скором времени, взамен обещая, что будет работать для него моделью и наденет любой образ, каким бы дурацким он ни был. Хантер легко согласился, не понимая, к чему такие крайности. Позже он понял, почему Уиллоу так слёзно умоляла его. Когда Хантер пришёл в первый день, работа ограничилась снятием мерок и созданием карандашных эскизов. Тем не менее, Хантер сразу осознал, на что подписался. Его раздели догола, накинули на бёдра ткань и посадили в не самую удобную позу. Закончив первичными замерами, Уиллоу разрешила Хантеру идти, пока она будет готовить каркас для следующего сеанса, но он не ушел и предложил свою помощь. Они вместе отмеряли нужные параметры, пилили бруски, которые скульптор любовно называла «позвоночник». Всё это сопровождалось шуршанием пилы, визгом шуруповёрта, звуками стучащих друг об друга деревяшек. Они строили фундамент для будущей скульптуры в натуральную величину модели. Уставшие и довольные, они закрыли студенческую мастерскую, окончательно завершив их первый рабочий день. В следующий раз Уиллоу налепляла подготовленную в огромном пластмассовом чане глину на деревянный каркас. Она заполнила его полностью, чтобы он закрепился, а глина не соскальзывала вниз, но точной формы пока не придавала. В её обязанность входило налепить как можно больше глиняной массы, из которой позже сформируются полноценные мышцы. Хантер пришёл раньше назначенного ему времени, чтобы помочь перенести тяжёлые мешки сухой глины и ещё более тяжёлые тары с замешанным и готовым к работе материалом. Конечно, девушка не просила об этом и даже настаивала на том, что сама может со всем справиться, но её не слушали и продолжали настойчиво спрашивать, чем ещё можно услужить. Закончив с основой, скульптор принялась формировать из рельефного и кривого куска красивую и реалистичную голову. Она обивала её деревянным бруском, накладывала новые рваные кусочки глины и снова обивала их, разглаживала. Хантера это забавляло. Он наблюдал за сдвинутыми бровями на сосредоточенном лице Уиллоу, следил за тем, как она оценивающим взглядом обводит приобретающий форму шар, но когда вспоминал, что она обивает деревяшкой копию его головы, в районе макушки тут же возникала фантомная боль. Тогда становилось не так весело, а скорее даже немного жутко. Что если это не задание по скульптуре, а вовсе его огромная кукла вуду? Да, какие только в голову мысли не придут, когда ты скучающая модель, замершая в одной позе. Тишина, опустившаяся на мастерскую, не казалась неловкой. Скорее, нарушить её было бы неправильным, но сохранить и погрузиться в неё с головой — верное решение, передающее свою атмосферу. Запах глины, пыли и лёгкой сырости впитались в тела уже давно и напрочь закрепились в организме, стали единым целым с ним. На следующий день Уиллоу уже активно занялась проработкой черт. То ли от того, что для неё эта часть работы была наиболее занимательной, то ли от того, что она верила в то, что разговоры могут насытить предмет душой, Уиллоу разговорилась. Она расспрашивала Хантера о его детстве, погибших родителях и адских тренировках в императорском ковене. Ей отвечали с неохотой. Парень постоянно хмурился, отводил взгляд куда-то в сторону, а каждая мышца его тела напрягалась. Уиллоу будто специально затрагивала такие темы, которые пробуждали бы в её модели худшие из воспоминаний. Завидев нужную ей эмоцию на одновременно озлобленном и опечаленном лице, она тут же пальцами и стеками вырисовывала её на глине. Погружённый в разговор, Хантер почти забыл, что находится в мастерской, а с его натуры лепят скульптуру. Так продолжалось изо дня в день. Уиллоу подковыривала болячки самых неприятных воспоминаний и рассусоливала их, будто бы издеваясь. Почему-то Хантер поддавался этим пыткам беспрекословно. Он чувствовал себя в безопасности, когда раскрывался перед Уиллоу в комнате, где только они вдвоём и никто не может их подслушать. Настал последний день работы. Скульптура казалась почти завершённой. В глазах Хантера она была даже идеальной. Но мастера явно не устраивало то, как выглядела его работа на данном этапе. Сегодня она не торопилась снимать полиэтилен, который защищал скульптуру от высыхания. Она раздела Хантера догола, как в первый день, и попросила его принять ту же позу. Скрывая смущение, она попросила его об услуге, услышав о которой, Хантер залился ярким румянцем. — Могу я потрогать твоё тело? Мне нужно это, чтобы лучше передать рельеф твоих мышц на скульптуре. Он вспомнил тот день, когда его чуть ли не на коленях умоляли стать моделью для скульптуры. Неужели все эти дни Уиллоу медленно приближалась к тому моменту, когда попросит его о таком смущающем одолжении? Неужели она с самого начала планировала это? Возможно, это не было бы так неловко, если бы модель не была тайно влюблена в своего мастера. Заикаясь, Хантер согласился. Сначала внимание скульптора привлекли маленькие, почти незаметные шрамики. Она обхватила чужую стопу и провела большим пальцем вдоль тонкой полосы, которая тянулась по сгибу на щиколотке. — Откуда у тебя этот шрам? — спросила Уиллоу. Хантер поднял глаза к потолку, припоминая. — Я получил его на одной из своих первых миссий, кажется. Монстр схватил меня за ногу щупальцем, когда я пытался от него улететь. Он тянул меня вниз и сильно давил на ботинок. Так у меня этот след и остался. — Ого… — тихо протянула Уиллоу. — Жуть. Это ж какую силу нужно приложить, чтобы такой рубец оставить. Хантер, улыбаясь, пожал плечами. Девушка дотянулась до правой руки и развернула ладонь. На указательном пальце тоже был яркий порез. — Что насчёт этого? — заговорчески спросила Уиллоу. — О, это мне палец проткнула игла швейной машинки, когда я был в мире людей. Насквозь. — Иу! — скорчилась Парк. — Даже представлять это больно! Хантер посмеялся. Уиллоу поднялась выше к торсу. На животе немного ниже пупка красовалась бледная, почти незаметная полоска. Уиллоу с интересом посмотрела на модель и сильно удивилась, когда увидела, что тот отвёл лицо в сторону. Его уши горели. Уиллоу, осознав, в какой позе находится, быстро переместилась к левому уху. Где-то на середине оно было будто разрезано чем-то очень острым. Хантер, не дожидаясь вопроса, заговорил первым. — Это результат одной из истерик моего дяди… Белоса. Он часто срывался на мне, когда был жив. Между ними повисла неловкая тишина. Мышцы деревенели, а зубы плотно сжимались то ли от смущения, то ли от щекотки, то ли… Пальцы Уиллоу обводили бледно-розовый шрам, тянувшийся от шеи до локтевого сгиба на правой руке. Она чувствовала, как под её рукой сдерживает дрожь окаменевшее от напряжения тело. В голове проскользнула мысль, что Хантер сжался не от смущения и не от боязни щекотки. Сглотнув тугую слюну, Уиллоу приоткрыла рот, чтобы задать вопрос. Получилось не сразу. Она долго тянула, кусала губы, собираясь с силами. Стало душно. Запах глины больше не казался приятным, как раньше. — Хантер, — наконец спросила она, — а что насчёт этого шрама? — она снова провела рукой вдоль того же рубца, стараясь быть предельно нежной и аккуратной. Хантер отвёл взгляд. Уиллоу хотела было извиниться и отказаться от расспросов, но внезапно Хантер подал тихий голос: — Большинство моих шрамов связаны с одним случаем. Он взял руку Уиллоу и положил на один из своих шрамов. Скульптор осторожно и медленно, подушечками пальцев запоминая текстуру, вела вдоль левого локтя. Зажившая рана была похожа на ожог, который рукавом охватывал эту часть руки. Тогда её пальцы сами потянулись к противоположной руке. Она вела ладонь от плеча, по груди, скользила по шее и плавно переходила на щёку, в опасной близости проходила под глазом. Длинная розовая полоса заканчивалась только на носу, тонкой линией доставая до краешка левого глаза. Почему-то подступили слёзы. Уиллоу незаметно смахнула их и потянулась к следующему шраму на левой щеке. Хантер прикрыл глаза и повернул голову, предоставляя больший обзор на ожог. Он был похож на обрубленный кончик щупальца, которое тянулось к такому же щупальцу на другой стороне. Выше на левом ухе красовался ещё один телесно-розовый след, окаймлявший заострённую часть. — Все эти шрамы я получил несколько лет назад, — начал рассказывать Хантер. Слова давались ему тяжело, он говорил тихо, с паузами. Уиллоу продолжала внимательно изучать бугристость омертвевшей кожи. — Император Белос лишился своего тела и вселился в моё, словно паразит. Тогда он управлял мной и моим сознанием. Гнилая слизь, из которой он состоял, поражала моё тело и расползалась по нему… на этих местах у меня и остались ожоги. — Император… долго не отпускал тебя даже после своей гибели… В ответ Хантер невесело усмехнулся. — Эти шрамы напоминают мне не только о нём, — через подавленную горечь просочилась нотка чего-то светлого. Уиллоу показалось, что это любовь. — Мой палисман пожертвовал собой ради меня. И сейчас мы с ним единое целое. Я и Флэпджек. Это не так плохо, — он поднял на скульптора свои переполненные болью воспоминаний карие глаза. — Он всегда рядом. Уиллоу не смогла подобрать слов и молча прижала к себе дрожащее тело. В объятиях Хантер размяк. Он старался выровнять ритм дыхания, чтобы успокоиться. Уиллоу поглаживала его по спине, нежно касаясь розовых полос, которые затаили в себе давнюю трагичную историю.