Я поглощаю свет

Свечи горели тускло, то и дело пытаясь погаснуть. Арно это не удивило: в присутствии Валентина подобное случалось почти постоянно. Однако спросить, отчего так, он решился лишь сейчас. — Я поглощаю свет. Не могу сказать, почему это происходит, но рядом со мной даже самые лучшие свечи горят плохо, — объяснил тот в ответ на — да чтоб этот язык без костей! — неделикатный вопрос. Арно заверил, что его вполне устраивает полумрак. Он не солгал, с Валентином было хорошо всегда. Даже на грязном постоялом дворе, даже в темной отсыревшей комнатушке под самой крышей. Их очередное временное пристанище посреди бесконечной войны ничем не отличалось от десятка себе подобных. — Это нестрашно, если ты не хочешь сегодня, — сказал Арно, садясь рядом, на аккуратно заправленную постель. — И вообще не хочешь. Я понимаю, правда. Между нами ничего не изменится. И не испортится. Валентин не отстранился, и это показалось хорошим знаком. Поколебавшись, Арно накрыл его ладонь своей. Это было можно, это допускалось, а вот целовать себя Валентин не разрешал, не говоря уж о большем. Поначалу Арно не понимал, злился, пытался добиться ясности хотя бы относительно того, что между ними — дружба или нечто иное. Спросить о последнем прямо он струсил, побоявшись услышать правду. А потом Арно случайно заметил, что Валентин не отбрасывает тени — и вспомнил про другие странности: слишком тихие шаги, гаснущие свечи, то, как быстро его друг оказался рядом, чтобы не дать упасть с поскользнувшейся в грязи лошади. Они не говорили об этом, но Валентин понимал, что Арно о чем-то догадался. Это половинчатое знание давило на обоих и неизбежно отдаляло друг от друга, и тем удивительнее было, когда сегодня, после ужина Валентин догнал в коридоре и горячо шепнул на ухо: «Приходи ко мне в комнату, когда все уснут». Предложение было вполне однозначное, однако единственного взгляда на застывшего, будто совсем заледеневшего Валентина хватило, чтобы понять: он вовсе не хочет того, на что так откровенно намекнул. — Ты… Ты можешь объяснить, почему? — все-таки решился спросить Арно, крепче стиснув холодную ладонь. Он не боялся, нисколько, просто не понимал. — Ты не хочешь меня или не хочешь вообще? Ответом было молчание, и за этот грубый и бесполезный по сути вопрос стало стыдно. Но брать слова назад не имело смысла. — Прости, я не должен был давать тебе надежду, — медленно, будто каждое слово камнем тянуло его на дно, проговорил Валентин. — Надежду? — недоуменно повторил Арно. — На все то человеческое, что тебе со мной хочется, — Валентин снова помолчал. Он смотрел перед собой, а в углах комнаты сгущались черные тени. — Я к этому не приспособлен и могу тебе навредить. Сегодня мне показалось, что я смогу справиться с собой, но… Ты слишком большое искушение, Арно. Я не желаю так рисковать. — А я ведь даже не знаю, кто ты. То, что не совсем человек, я уже догадался, — Арно коротко улыбнулся. Это была глупая привычка — вечно улыбаться, Ли постоянно на нее пенял. Но как иначе разогнать мрак хоть немного, Арно не понимал. — Я тоже не знаю, как себя называть, — Валентин стиснул ладонь в кулак, однако прикосновения не оборвал. — Разве что чудовищем. — Ну уж нет! — с таким именованием Арно согласиться никак не мог. — Ты не чудовище. Я же вижу. Они снова помолчали. Пламя свечей взметнулось вверх и загорелось ровнее. Тени в углах стали лишь гуще. — Я не всегда был таким, как сейчас, — плечи Валентина дрогнули. — Я был рожден человеком. — Расскажешь, как ты… Что с тобой случилось? — спросил Арно. Словно испугавшись вопроса, свечи почти погасли, и в подступающей тьме мелькнули лиловые всполохи. «Это его глаза», — понял Арно и против воли залюбовался. — Нет, — голос словно звучал в голове. — Не расскажу. Не сейчас. Арно не стал настаивать, только крепче сжал руку, ставшую вдруг влажной. В комнате стало немного светлее. — Я не причиню тебе вреда, — ровно проговорил Валентин. — Напротив, пока что мне вполне удавалось хранить тебя от беды. Однако если мы… увлечемся, последствия станут непредсказуемыми. К сожалению, я еще не вполне оценил, на что способен, когда отпускаю себя. Проверка может занять годы, я пытаюсь действовать как можно более безопасно для себя и окружающих людей. По полу расползались силуэты темных отростков, похожих на щупальца. Фигура Валентина при этом оставалась неизменной, человеческой. Почему-то Арно все еще не было страшно. Вернее, нет, не «почему-то». Арно не боялся, потому что это по-прежнему был Валентин, а что до странных теней… Они были как легенды гальтарских времен, как страшные сказки на Осенний Излом, как зыбкие шорохи в черном лесу, что издревле принадлежал их семье. В них имелась своя красота. — А показаться мне ты можешь? — спросил Арно, уже зная ответ. — Это вряд ли возможно, — Валентин покачал головой. — Я ведь поглощаю свет, ты не успеешь рассмотреть меня. — Да ты просто не хочешь показываться, — Арно хмыкнул, уже совсем ничего не боясь. — Я бы успел, и в темноте я неплохо вижу. Валентин помолчал. Тени щупалец скользили по застиранному покрывалу, и одна из них, горячая, как печка, легонько коснулась колена Арно. — Прочь, — выдохнул Валентин, и наглая тень растаяла. Арно стало немного жаль ее. — Я почти не помню, каким был прежде, — отрешенно признался Валентин и отнял руку. — Не понимаю до конца, что со мной произошло. Близость с тобой противоречит здравому смыслу. Ты можешь погибнуть, и я никогда не прощу себе этого. Я, — его губы, совсем бледные, дрогнули, — я даже убить себя не смогу. Чудовище хочет жить, а без меня не сможет. Все утешения мира были бессильны, и оттого Арно сказал то, что было на сердце: — Это все равно ты. Прежде, теперь, потом — это ты, каким бы ты ни был. Не чудовище. Ты. — Я бы не был так уверен, — Валентин повернулся к нему; его глаза были залиты чернотой. — Я не помню себя. — Зато помню я! — воскликнул Арно, не отводя взгляд. — Ты такой же, как был в Лаик, правда. Совершенно невыносимый спрут, и неважно, что тогда у тебя была обыкновенная тень. Для меня — неважно. Фигура Валентина подрагивала, будто не желая удерживать человеческую форму. — Неважно, — повторил Арно и ткнулся в губы Валентина, оказавшиеся холодными, как у мертвеца. Свет померк, и Арно почувствовал, что падает в пропасть. Теперь ему стало страшно, так невыносимо больно и страшно, он остался один, его родные мертвы, и следовало держать лицо, как никогда прежде старательно, сдаваться нельзя, иначе умрет еще больше людей и все будет зря, все жертвы напрасно, нужно быть сильным, а добычей — не быть, нужно сделать так, чтобы никто и никогда не смел обидеть, не смел забирать то, что дорого, не смел, не смел, не смел… Лишь через долгий миг Арно осознал: это не его чувства. Они принадлежали Валентину, это он был совсем один, узнавший, что родителей не стало — и призвавший на помощь те силы, до которых сумел докричаться в своем горе. Ставший чудовищем. Нет. Всего лишь ставший сильнее. — Я видел, — прошептал Арно в пахнущую речной водой темноту. — Я теперь знаю. Ты не чудовище, слышишь? Не чудовище. В темноте вспыхнул лиловый всполох; пламя свечей немного ожило. Арно смотрел жадно, выхватывая детали, что не желали собираться в целую картину. Кожа у Валентина была посеревшей, как у утопленника, на руках темнели порезы, из которых сочилось что-то черное со сгустками, вместо ногтей росли острые изогнутые когти. В груди на месте сердца была дыра, из которой вытекал знакомый лиловый свет. Арно поднял голову, чтобы встретиться с Валентином взглядом, но его веки оказались зашиты черными нитками. Синие губы царапали клыки. Щупальца были повсюду. Кажется, они заменяли Валентину ноги и все, что ниже пояса. Хотя к чему ему ноги? Арно заметил, что некая сила удерживает Валентина над кроватью. Не человек и не существо, Валентин был прекрасен. «Ты удовлетворен тем, что видишь? Этого ты хотел? Такова была цена моей силы. Особенно им приглянулись мои глаза», — голос раздался в голове. — Да, — Арно улыбнулся. — И, знаешь… Я все еще тебя хочу. И не боюсь. Щупальце, на этот раз прохладное, мягко коснулось губ. Ухмыльнувшись, Арно поцеловал его — и то дрогнуло, будто смутившись. — Неужели это вы меня боитесь, полковник Придд? В голове раздалась усмешка, и Арно почувствовал, что тоже теперь парит в воздухе: другое щупальце мягко обхватило его за пояс и подняло вверх. «Ты должен сказать, если тебе будет плохо. Сразу сказать. Обещай мне». — Обещаю, — с легким сердцем сказал Арно. Он отчего-то знал, что плохо ему не будет, что бы Валентин ни задумал. Пока что другое щупальце, тонкое, довольно ловко избавляло его от штанов. «Я не делал такого прежде. Ни с кем». — Еще бы ты делал! — притворно возмутился Арно. — Я бы, знаешь ли, обиделся, если бы ты выбрал кого-то другого, а от меня бегал. «Арно, — в холодном, будто не совсем человеческом голосе послышалась странная теплота. — Спасибо тебе». По щекам Валентина текли алые дорожки слез из зашитых глаз. Хотелось собрать их губами и поцеловать грубые швы, но щупальце держало слишком крепко. Арно лишь надеялся, что Валентин умеет теперь читать мысли. Судя по тому, что вся его фигура вдруг пошла рябью и засветилась лиловым, он и в самом деле умел — и был, наверное, доволен. — Продолжай, пожалуйста, — выдохнул Арно. — На сегодня я весь твой. Щупальце, что обхватило его член, двигалось медленно, точно издеваясь. А может, Валентин учился на ходу и оттого не спешил. Как бы то ни было, Арно нетерпеливо дернул бедрами и толкнулся в упругое прохладное кольцо. Намек был понят. Захват стал крепче, движения ритмичнее; присоски на щупальце сокращались и становились влажными. В ушах тяжело и возбужденно застучал пульс. Определенно, это было лучше, чем рукой. — Тебе бы понравилось засунуть… в меня? — голос чуть сорвался от удовольствие. — Сделай так. Я разрешаю. В голове раздался прерывистый вдох. «Мне... понравилось бы. Но ты должен сказать, если тебе будет плохо». — Мне будет хорошо, — Арно поймал одно из щупалец в ладонь и нежно очертил пальцем небольшую присоску. — Очень. Не останавливайся. Он чувствовал, что Валентин постепенно теряет контроль над собой: щупальце, что коснулось его сзади, было довольно большим и настойчивым. Захотелось инстинктивно сжаться, но Арно не мог позволить себе подобное: если он решил довериться, надо идти до конца, иначе чего стоят его красивые слова и обещания! Щупальце, что ласкало его член, вновь начало ритмично двигаться, и расслабиться стало проще. И все равно это оказалось больно, и даже выступившая из присосок липкая влага не слишком смягчила резкое проникновение. Прежде Арно не погружал в себя ничего значительнее, чем пара пальцев. Отступать и просить пощады все равно не хотелось. — Я в порядке, — прошипел Арно сквозь зубы. — Все хорошо. Валентин, впрочем, вряд ли слышал его. В голове звучало хриплое, почти звериное дыхание, одно щупальце жадно толкалось внутрь, словно бы еще сильнее расширившись, второе крепко обвивало член, и пора было испугаться, вот сейчас… Закусив губу, Арно насадился резче, и это оказалось приятно — так удалось задеть чувствительное место внутри. Удивительно, что Валентин будто бы понял это: щупальце сменило угол проникновения, и резкие движения начали приносить не только боль. Арно прикрыл глаза и, подчиняясь ритму, постепенно отпускал себя без остатка. Щупальца крепко держали его, ласкали, терзали, и важнее всего было то, что принадлежали они не чудовищу. Это был Валентин, и больше Арно ни за что не позволит ему убегать. В паху стало горячо, боль от проникновения совсем исчезла, и собственное ослепительное удовольствие переплелось с чужим, растекшимся влагой по бедрам. Свет погас, остались лишь лиловые всполохи, но это больше не имело значения. «Не чудовище, — подумал Арно, зная, что его слышат. — Никогда не был и никогда не станешь». Темнота лилово улыбнулась ему в ответ.

***

Приходить в себя оказалось не слишком приятно — внутри саднило, свет резал глаза, растерзанная постель была влажной. Однако рядом лежал Валентин, и это все искупало. Он снова выглядел как человек, и ничто в нем не напоминало об его истинном виде. Арно подумал, что ему равно симпатичны оба обличия. И тот и другой был его Валентином — теперь уже точно его, до конца. — Я рассмотрел тебя, — хрипло проговорил Арно, ткнувшись в горячую шею. — Ты вовсе не поглощаешь свет. В ответ Валентин крепко обнял его. Вернее, вцепился, подобно утопающему, зарылся носом в волосы и шепнул почти неслышно: — Только с тобой, Арно. В тебе слишком много света.