Мотыльки сгорают в огне

      — Агаева, задержись. — Кидаю недовольный взгляд на хихикающих девчонок, которые что-то шепчут Маше, прикрываясь ладошкой. Одариваю уставшим взглядом, к сожалению, не способным придушить, и больше ничего не делаю.       — Вы что-то хотели, Кирилл Павлович? — Девчушка с подозрительно довольной улыбкой спешит выпроводить одноклассниц и опускается на край парты перед учительской кафедрой.       — Как там Мотылькова, жива? — Стараюсь, чтобы вопрос звучал как можно проще, и сам себе усмехаюсь — он и так звучит просто дальше некуда. Это ведь вопрос между делом, а не основная причина, из-за которой попросил Агаеву остаться.       — Думаю, жива, хотя пока она ни разу не ответила. — Маша вздыхает, поправляя волосы. — Я собиралась позвонить сегодня её маме, как вернусь домой. Могу написать вам после разговора, если хотите.       Смотрю на неё несколько долгих секунд и откидываюсь на спинку кресла, усмехаясь и прикрывая глаза пальцами.       — Как-нибудь проживу без этой бесценной информации. — Выпрямляюсь, разминая шею, а после тяжело выдыхаю.       Открываю верхнюю шуфлядку и достаю оттуда пластиковый карман с парой бумажных листов внутри.       — Вот тебе повод навестить подругу. — Поднимаюсь из-за стола, подхватывая свою сумку и протягиваю Маше карман. — Пусть изучит список мероприятий и прикинет, какое оформление можно сделать, и получит ответы на вопросы для стенгазеты.       Не нужно быть телепатом, чтобы прочесть мысли Агаевой, которые одна за одной ярко отражаются в выражении её лица: разочарование, неловкость и крайняя степень удивления.       — А, может быть, я могу?.. — Маша делает полшага вперёд, будто вот-вот собираясь протянуть руку и схватить меня за рукав. — Раз Ксюха не отвечает, то действительно сильно разболелась. Не думаю, что она будет в состоянии и вообще вернётся на занятия к спортивному дню.       — У тебя с оценками по физкультуре всё в порядке, чего не скажешь о других предметах, а вот твоей подружке не помешало бы цепляться за любую возможность. — Отзываюсь устало и раздражённо. Маша — одна из немногих в классе, кого я могу назвать «нормальной», и провести день с ней не было самым плохим вариантом, однако она совсем не умеет скрывать свои истинные намерения. И подпитывать её фантазии или позволять романтизировать какие-либо вещи, связанные со мной, позволять я не собираюсь.       Но, с другой стороны, её слова не лишены смысла. Кто знает, как скоро Ксения поправится?       Вздыхаю и киваю Маше на выход, беря со стола ключи и куртку со спинки стула.       — На всякий случай сделай копию для себя, поговори с Ксенией и, если она действительно будет не в состоянии помогать — заменишь.       Заниматься этим всем в одиночку нет никакого желания. Как и в принципе заниматься чем-то подобным. Но не пошлёшь же директора в пешее эротическое, объясняя всю маразматичность спортивного дня в середине октября, когда погода не то, что не балует, а натурально пытается свалить с ног.       — Спасибо, Кир Палыч! — Маша чуть ли не подпрыгивает от удовольствия, а я только поджимаю губы, кивая на дверь, не желая больше задерживать и задерживаться.       — Я сказал «если», а не заменишь. — По правде, мне не сколько не хотелось видеть в качестве помощница Машу или кого-то ещё, сколько хотелось видеть мышонка, раз изнасилования не избежать.       Несмотря на то, что я отдаю себе отчёт в чём причина такого желания, надеюсь, что смогу привыкнуть, хотя привыкать к нахождению в школе я в принципе не собираюсь.       — Я поняла вас! — Маша без лишних вопросов хватает свои вещи и выбегает за дверь, кидая слова прощания уже почти спускаясь по лестнице к выходу из школы.       — Это всё матрица, и мне всё снится, — вздыхаю, провожая Машу взглядом и лишь после того, как она полностью скрывается, выхожу из кабинета и закрываю его на ключ. Понимая, насколько бессмысленно пытаться изменить хоть что-то в этой странной, отделённой от всего мира экосистеме школы, я постепенно смиряюсь с отношением ко мне.       И чем больше получается выработать пофигизм к школьницам, тем больше понимаю, что они не самое страшное, в то время как молоденькие, и не очень, учительницы — проблема куда посерьёзнее.       Словно в подтверждение мыслей, у места дежурной стоит Марго, что-то живо обсуждая со старушкой Настасьей Ильиничной.       — Добрый день, Кирилл Павлович. Давно вас не было видно, весь в делах? — спрашивает Марго словно невзначай, приветствуя меня коротким кивком, не отрываясь от заполнения журнала — роспись о возвращении ключей и порядке в классе.       — Добрый. — Киваю коротко, останавливаясь в нескольких шагах от Марго, и приветливо — во всяком случае, стараюсь — улыбаюсь дежурной. Дела или нет, отвечать не особо хочется. За этим вопросом слышится совершенной иной смысл, особенно, если вспомнить нашу последнюю встречу в школьном коридоре.       С тех пор я не видел Марго какое-то время и от этого испытывал странное облегчение. Что-то в ней не даёт мне покоя, и это же что-то не даёт возможности расслабиться и забыться, отвлечься от проблем насущных, дать нам получить обоюдное удовольствие.       Марго усмехается, шумно выдыхая, и степенно прощается с Настасьей, после этого сразу удаляясь.       — Ишь учителя пошли! — Настасья Ильинична негромко ворчит, когда Марго толкает входную дверь, которая хорошо видна с её места. — Хоть бы посрамились перед детьми-то в таком виде! — Она цокает языком и тяжело вздыхает, складывая руки на столе, качая головой.       Коротко смеюсь, улыбаясь нашей дежурной старушке.       — А что с ней не так? — Невинный вопрос с моей стороны, а Настасья Ильинична от возмущения втягивает ртом воздух, укоризненно глядя на меня.       — Да где это видано, чтоб учителя с таким-то декольте ходили! Того и гляди титьки повываливаются! А юбка? Вы видели её юбку? Другая на её месте со стыда сгорала б каждый раз, как на стул садится.       — Правда? Как-то не замечал. — Откровенная ложь, но развивать эту тему совершенно не хочется.       Коротко прощаюсь с дежурной и спешу к выходу из школы, размышляя о том, что истина в её словах есть, хоть она и преувеличивает. Уж старшеклассники точно думают не о занятиях.       — О чём беседовали? — Ещё на подходе к парковочным местам замечаю Марго, которая стоит, облокотившись о свою машину, припаркованную рядом.       — О нравственности в школьных стенах. — Подхожу ближе, снимая свою серенькую старушку с сигнализации.       — По-моему, эту тему лучше обсудить у меня дома, скажем, за чашечкой кофе? — Она улыбается, протягивает ко мне руку и смыкает тонкие пальчики на вороте куртки, притягивая к себе.              Перехватываю руку Марго и нежно тяну к себе, касаясь губами её тыльной стороны ладони.       — Марго, слушай, то, что было…       — Было ошибкой, я не знал что творю, да? — Она кривится, выдёргивая свою руку из моей. — Как банально, Кирилл. Я думала, ты нормальный мужик. Я ж тебя под венец не тащу.       — Нет, это не было ошибкой, и я вполне отдавал отчёт тому, что делал, но это не значит, что наше поведение было правильным. Так нельзя. Точно не школе, и вообще, Марго… — вздыхаю, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Ты и сама знаешь: как придёт время, я уеду. За пределами этого городка меня ждёт совсем другая жизнь, которую я и рад бы изменить, да не могу.       — Жена и трое детей? — Она насмешливо прыскает, скрещивая руки на груди и закатывая глаза. Её слова звучит так, словно она знает обо мне что-то, чего я и сам пока не знаю.       — Нет, я вдовец. — отвечаю спокойно. — И всё ещё очень люблю свою жену. А ты слишком шикарная женщина, чтобы быть при мне второй скрипкой. Я не смогу, понимаешь?       Вдаваться в детали не хочу и не собираюсь. Верю, что Марго достаточно умна, чтобы понять, что я пытаюсь сказать.       — Ты не не сможешь, ты не хочешь. Тебе нравится страдать. — Пресекая любую мою попытку что-то сказать, Марго быстро разворачивается, на прощание кидая на меня острый взгляд своих стальных глаз, и садится в машину, громко захлопывая дверь.       Её слова оглушают, лишая возможности слышать хоть что-то на несколько секунд.       — Нравится? — усмехаюсь, присаживаясь на капот. Нет, мне определённо это не нравится, но…       Из груди рвётся тихий нервный смех, в нос ударяет родной запах хлопковой чистоты и нежности. В груди что-то ломается, будто бы внутри гонит кровь не эластичная мышца, а хрупкая скорлупа из осадка.       Нет, определённо не нравится, но в тот момент, когда я перестану страдать — я отпущу её. Вот чего я действительно не хочу. Терять то немногое, что осталось от Маши. Даже если это ноющая боль и полная атрофия любви.

//

      Контрастный душ возвращает ясность мысли.       Накинув тёплый махровый халат, ерошу волосы сухим полотенцем, беря в руку телефон. С того самого дня, как отвёз Мотылькову домой, он не брал трубку.       Знаю, что наверняка для этого есть веская причина, и она выйдет на связь, как только сможет, однако от этого легче не становится. Навязчивое беспокойство продолжает грызть изнутри, с каждый днём заставляя волноваться сильнее.       Оставаясь на едине с самим собой, почти не могу перебить эту тревогу чем-то другим. Почти.       — Вы обещали отвезти нас к морю. Вот увидите, мы справимся. — В памяти всплывает довольный, но ослабший голос мышонка, намертво вцепившегося в мою руку, как только оказываюсь на водительском месте.       — Справитесь, да, только поправься для начала, а то без мозга операции ваши шансы стремятся к нулю. — Отвечаю немного растерянно.       Хочется высказать едкие сомнения насчёт этого самого мозга операции, раскрывающегося с другой стороны, но вместо этого аккуратно перехватываю её руку, сжимая в своей. Быстрее, чем успеваю отдать отчёт в своих действиях, нежно поглаживаю её костяшки большим пальцем, словно пытаюсь успокоить.       Только мне совсем непонятно — кого? Её или своё собственное сердце, непонятно от чего пропустившее удар.       — Никогда не видела море, — она шепчет, пытаясь сильнее сжать мою руку, мелко дрожа. Кажется, что мышонок не понимает до конца ни своих слов, ни действий.       Её рука такая горячая, но у неё едва попадает зуб на зуб от холода.              Высвобождаю свою руку и завожу машину, чем вызываю недовольный не то стон, не то всхлип. Она снова тянется к моей руке, и почему-то не смею отказать в этом странном желании.       Так мы и ехали под её тихие всхлипы каждый раз, когда мне нужна была рука.       На очередном светофоре, когда Ксения потянулась за моей рукой, время будто остановилось. До этого дня она оставалась собой, и призрак Маши беспокоил изредка, вводя в заблуждение лишь на несколько секунд, но сейчас мне казалось, что заполнивший машину запах — её запах — душит. Чем больше смотрю на Ксению, тем больше смазывается граница реальности, тем больше она расплывается, смешиваясь с Машей из моих воспоминаний.       От жара на щеках выступил яркий румянец, искусанные губы припухли, налились цветом, полуприкрытые глаза блестели нездоровым блеском, но всё же блестели. Сейчас, в болезни, Ксюша казалась более живой, чем обычно. И сейчас, в болезни, она была похожа на Машу сильнее обычного.       Эта её полуулыбка пухлых губ, тихий шёпот о море, о чайках, разбивающихся о берег волнах и раскалённом песке, о мечтах покататься на паруснике, едва уловимый смех.       — Зелёный, — она шепчет, отчего-то глупо хихикая, а я смотрю на неё и понимаю — жаль, что зелёный. Хочется продлить это неясное, словно забытое, ощущение тёплых пальчиков, сжимающих мою руку так крепко, что весь мир сходится в одну точку — маленькую ладошку в моей руке.       Рингтон разрушает марево из недавних воспоминаний, и я с облегчением читаю высветившееся имя — Дэн.       — Ты в порядке?       — Приболел, — на том конце слышится хриплый и ужасно уставший голос друга. — Какой-то вирус подкосил. Провалялся несколько не вставая с температурой.       — Сейчас как ты? — Вздыхаю с облегчением, садясь на диван и откидывая голову на его спинку.       — Уже в строю. Лучше расскажи, что у тебя стряслось? Количество звонков и эсэмэсок пугает. — Хрипящий смех Дэна прерывается кашлем. — Ну точно ревнивая жёнушка.       — Антипова Рита звонила. Мне. — Озираюсь по сторонам в поисках брошенной пачки сигарет и зажигалки. Нахожу взглядом и сразу подрываюсь с места, подхожу к окну напротив дивана, на подоконнике которого и лежит искомое.       — Кто? — Дэн определённо не врубается, оно и понятно, но суть не улавливает.       — Антипова Рита — лучшая подруга Маши. Была на свадьбе её свидетельницей. — поясняю закуривая. — Каково?       — Погано, — после недолгой паузы выдаёт Денис, напрягаясь.       — Вопрос бессмысленный, но так, для очистки совести: номерком не делился? Может, с отцом что?       — Было бы всё так просто. — Дэн озадаченно барабанит пальцем крышке телефона, что неприятно отдаётся в динамике. — Не мог с кем-то пересечься случайно?       — В этом зажопинске? Ты серьёзно? — Фыркаю, а затем затягиваюсь дымом, от которого приятно першит в груди.       — Скинь номерок: посмотрю, что можно будет узнать, — его голос не звучит особенно оптимистично, но других вариантов и зацепок пока нет.       — Думаешь, она как-то связана с нашим Сеней?       — Может, не с ним, но с тем, кто стоит за ним. Кому понадобилось тебя подставлять.              Вздыхаю, снова затягиваясь. Хочется спросить об отце, как у них там дела, но отчего-то не решаюсь.       — Дай знать, как будут новости, и, Дэн, береги себя. У тебя семья.       — И отбитый на всю голову друг, которого нельзя оставить без присмотра. — Улыбаюсь, коротко прощаюсь и откладываю телефон, перед этим скинув эсэмэской номер Риты.       Только сейчас понимаю всю глубину странности от происходящего последнюю неделю. Ладно в момент, когда Рита позвонила — я думал о том, как бы не отвечать за последствия недосмотра за мышонком в таком состояние. Но потом? Почему все мысли были забиты этим нескладёнышем? Беспокойство о Денисе было понятным и естественным. Но эта девчонка была не просто чужая, а головная боль, которую дали в нагрузку к нежеланной работе.       Почему потом не насторожился, не стал волноваться, беспокоиться, рыть землю носом, чтобы понять, как она смогла позвонить мне, если этот телефон знаем только я и Дэн, ну и местные, ведь работать как-то надо. А связь со столицей я не держу ни с кем, кроме Дэна, да и тут знакомых нет. Разве что Николай Антонович, но он не такой человек.       Во-первых, он знает о произошедшем. Уверен, что во время своего звонка отец изложил всё кратко, но ёмко, чтобы показать всю глубину задницы, в которой я оказался.       Во-вторых, зная обо всём, Николай Антонович определённо не стал бы меня сдавать. Ни за какие деньги, ни за какие посулы. Чтобы я ни думал про него, но он верный друг и товарищ, кремень.       В-третьих, он даже не был знаком с Ритой. Ни с Ритой, ни с кем-либо ещё. Его и на свадьбе не было.       Тогда как?       Вздыхаю и устало сползаю по стене на пол, делая долгую затяжку. В голове не укладывается возможность того, что Николай Антонович мог поступить подобный образом, сдав меня с потрохами хоть кому-то.       Закрываю глаза, опираясь затылком на стену, выдыхая густой дым.       — Кирыч, что с тобой не так? — тихо и нервно смеюсь, растирая указательным и большим пальцами уставшие глаза. — Это место плохо на тебя влияет, плохо. Ты думаешь не о том.

//

      — Ну что, плоды новой ступени эволюции, все помнят про спортивные игры? — По классу разносится вялое и заунывное «да», и впервые я сдерживаюсь, чтобы не присоединится к этому похоронному вою.              Октябрь стремительно приближается к своей середине, а вместе с ним погода радует всё меньше и меньше, но директор по-прежнему позитивно настроен проводить праздник на улице.       — Никаких «забыл форму», «заболел» или что там ещё у вас по списку? Каждому не явившемуся влеплю двойку без раздумий. Только уважительные причины со справкой от врача и запиской от родителей, и даже так, пожалуйста, присутствовать в массовке. — Издеваться над своими неандертальцами сегодня совсем не хочется, особенно видя всё ещё бледное лицо Ксении, которая избегает смотреть на меня, не говоря уже о возможности пересечься, чтобы обсудить предстоящее мероприятие.              Последним уроком сегодня классный час, а потом Мотылькова не сможет сбежать так легко, как делала это весь понедельник.              По классу снова разносится вялое «да», но ещё тише и неохотнее.       — Можете быть свободны. — Захлопываю журнал и выхожу за кафедру, садясь на неё перед собирающемся классом. Молчу, ожидая, что Мотылькова, как всегда, проявит чудеса ответственности и, несмотря ни на что, останется сама.       Но, похоже, в этот раз ей хочется схитрить, или она надеется, что я позабыл об её кандидатуре на роль помощницы организатора.       — Не так быстро, Ксения, задержись. — Теряясь среди своих подруг, даже сгорбившись, чтобы её было хуже видно за Машей и вернувшейся Юлей, она пыталась быстро добраться до выхода.       От моей просьбы она замирает, точно олень в свете фар, вздрогнув.       Мышонок смотрит на замявшихся подружек, которые не понимают, стоит ли им её ждать или нет.       — Остальные свободны. Давайте-давайте, у нас ещё много дел, а времени в обрез, — решаю помочь с выбором, кивая на дверь и говоря голосом, не терпящим возражений.       — Ну что, мышонок, готова к труду и обороне? — скрещиваю руки на груди, чуть наклоняя голову на бок и рассматривая девчонку, напрочь отказывающуюся смотреть мне в лицо. — Я понимаю, что плитка в кабинете химии куда интереснее и привлекательнее меня, но может всё же поднимешь голову? Так нам будет проще общаться.       — Не привлекательнее, просто… — Ксения мнётся, явно сконфуженная нашей последней встречей.       — Отрадно знать, что в твоих глазах я привлекательнее плитки. — Утробно смеюсь, наслаждаясь её реакцией: щёки краснеют моментально, а потом лицо становится белее обычного.       — Я не то хотела сказать!.. — Она вскидывает голову и даже делает полшага вперёд, дёргая рукой, будто желая вытянуть её вперёд, — ко мне — но останавливается, просто глядя на меня своими большими васильковыми глазами.       — Давай возьмёмся за дело, мышонок. И так мало времени осталось. — Вздыхаю и отворачиваюсь к своему столу, подхватывая оттуда несколько листов бумаги, на которых кое-что было подготовлено с прошлых лет.       — Почему вы не взяли в помощницы Машу? — Ксения спрашивает тихо, будто бы даже обиженно. Неужели настолько неприятно находится со мной?       — Потому что Маше не нужно вытягивать оценку по физкультуре, — отвечаю терпеливо и беру стул, ставлю его напротив места, куда за первой партой жестом предлагаю Ксении сесть.       На удивление она выполняет просьбу беспрекословно, хотя на лице застыла такая печаль, будто её здесь казнить собираются.       — Но Маше очень нравится заниматься такой работой, а я и так вынуждена ходить к вам на дополнительные. — Мышонок упорно смотрит на листы, которые лежат перед ней, и явно не хочет сосредотачиваться на тексте.              Кажется, что при большом желании, я могу потрогать её чувство смущённости, неуверенности, насколько густым оно ощущается.       Вздыхаю, несколько мгновений глядя на Ксению, а потом резко протягиваю руку, осторожно беру её за подбородок и заставляю поднять голову, посмотреть на меня.       — Ты нравишься мне больше, когда несёшь ерунду про котов, рассказываешь о мечтах про море и глупо хихикаешь. Или когда ты колючая даже несмотря на то, что перед тобой преподаватель. Тогда с тобой хотя бы можно разговаривать, а сейчас ты выглядишь так, как будто и не слушаешь что я тебе говорю. Витаешь где-то в облаках, думаешь о какой-то ерунде и…       — Мои чувства не ерунда! — Её затравленный, рассеянный взгляд меняется за одну секунду, превращаясь в привычно колючий, словно она собирается защищаться от всего мира. — Мне стыдно за своё поведение, но, видимо, зря.              Ксения дёргает головой, высвобождаясь из моих пальцев.       На короткий момент замираю, глядя на неё удивлённо, но потом расплываюсь в довольной улыбке.       — Ну вот, другое дело: вот это мой мышонок, — тихо посмеиваюсь, откидываясь на спинку стула и скрещивая на груди руки. — С таким мышонком можно работать.       Не давая ей возможности опомниться, встать или сказать что-то ещё, киваю на бумаги, начиная перечислять эстафеты прошлых лет и задавать вопросы по оформлению, речи для открытия и о прочих не столь нужных, но формальных вещах, которые она должна был подготовить за время своего больничного.       Как и ожидалось, Ксения быстро входит в режим «отличницы» и кажется, что не было ни неловкости, ни колкости.       Пусть говорит, что ей не по душе такая работа, однако подготовилась она основательно. И где взять оформление, как на нём сэкономить, как зафиксировать. А я только и могу, что слушать, невольно улыбаясь.       В какой-то момент понимаю, что это странно — слушать её и думать: пусть говорит, без разницы, что. Мне просто приятно слышать её голос. Увлечённый, живой, настоящий. Не тот тихий, сдавленный, когда она боится показать себя.       — Закончим на этом, — хмыкаю, прочищая горло, и отвожу от неё взгляд. Мысленно даю себе оплеуху, напоминая, что эта девочка не Маша, что эта девочка именно девочка, совсем ещё ребёнок. Мне не стоит думать о чём-то подобном даже на долю секунды.       Ксения смотрит на меня растерянно, не понимая резкой перемены настроения, а я не могу ничего объяснить.       — Скоро начнётся дождь, — неуверенно отвечаю на её вопросительный взгляд.       — Так целый день дождь… — Ксения продолжает смотреть на меня растерянно и удивлённо, но в один миг подбирается и кивает. — Хорошо, я составлю список необходимых вещей для декораций и эстафет, с вас инвентарь и вступительная речь.       — И найди среди обалдуев комментатора, — пододвигаю листы с описанием и списками к Ксении, а сам поднимаюсь и обхожу кафедру.       — Думаю, Артём неплохо справится. Язык у него подвешен, и когда надо может сдержаться, чтобы не нести ерунду, — замечает мышонок задумчиво, а я не могу удержаться от усмешки.       — Орепов? — щурюсь подозрительно, улыбаясь. — Своих проталкиваешь, а?       Ксения хмурится, забавно дёргая головой перед тем, как едва уловимо склонить её на бок.       — О чём вы?       Её удивление и непонимание такие искренние, что я осекаюсь. Кажется, она ещё не понимает, и от этого осознания язык не поворачивается сказать очередную колкую шутку в её сторону.       — Проехали, забудь. — Отмахиваюсь, надевая пальто и перекидывая через плечо сумку, одновременно позвякивая ключами в руке. — Пошли.              Ксения выглядит всё такой же удивлённой и озадаченной, но по-прежнему послушно исполняет мои слова, перед этим надев куртку, которую заранее забрала из гардероба, зная, что его закроют раньше, чем закончим.       На краткий миг захотелось сказать ей об этом, но только поморщился, усмехаясь.       — До свидания. — Как-то неуверенно прощается Ксения, обхватив себя рукой, но затем, не дожидаясь моего ответа, разворачивается и направляется к выходу из школы.              Решаю не останавливать её, но, закрывая кабинет, бросаю взгляд на панорамные окна, за которыми льёт как из ведра, да и темно. Всё-таки мы засиделись.       — Зонт то у тебя есть? — кидаю вдогонку, не глядя дёргая за ручку кабинета, убеждаясь, что он заперт.       Ксения останавливается и не оборачивается слишком долго, хотя на деле проходит всего полминуты.       — Всё нормально, дождь не сильный, добегу, — она старается сказать это как можно увереннее и легче, но я только вздыхаю, сжимая челюсть от злости на самого себя.              «Ну и кто за язык тебя тянул?»       — Если ты будешь бежать так же, как на занятиях, то ещё неделя на больничном тебе обеспечена. — Отдаю ключи Ильиничне и зачем-то, даже не задумываясь, тянусь к Ксении, чтобы взять её за предплечье и подтянуть к себе чуть ближе.       — Доброго вам вечера, — киваю старушке и спускаюсь вниз, утаскивая за собой девчонку.       Она напрягается, явно намереваясь сопротивляться, но потом расслабляется, смиряясь со своим положением заложницы в моей руке.              «Не сильный» дождь заливает под козырёк школы, заставляя нас с Ксенией задумчиво стоять у стены, готовясь к марш-броску до машины.       — Интересно, если в день спортивных игр будет такая же погода, Николай Антонович всё равно не передумает? — Ксения спрашивает тихо, задумчиво, как будто и не меня.       Хохотнув, я пожимаю плечами и вздыхаю: — В его интересы не входит опустошить большую часть школы. Перенесёт в спортивный зал. Разве не так обычно это делается?       Ксения в ответ только тихонько хихикает, качая головой.       — Николай Антонович всегда говорит, что нужно закаляться. Не удивлюсь, если он всё же попытается начать мероприятие на улице.              Удивлённо вскидываю бровь, а потом вспоминаю учебные годы с Николаем Антоновичем и улыбаюсь в ответ на её слова. Да, он может. Он человек старой закалки.       — Иди сюда, — произношу вслух скорее для галочки или приличия, хотя сам снова тянусь к Ксении рукой, теперь уже прижимаю к себе вплотную, предварительно подняв полы пальто. Приобняв её крепко за плечи, укрывая её пальто, указываю второй рукой на машину, будто бы она и так не поймёт, что нужно делать. — На счёт «три» бежим, хорошо?       Кинув взгляд на Ксению, понимаю, что ничего не хорошо. Она, то краснея, то бледнея, не смеет пошевелиться, прижимая сжатые в кулачки руки к груди.       Я только вздыхаю, устало повторяя заезженную пластинку: — Да не укушу я тебя, не укушу. Меня дети не привлекают. Ну, побежали?       Отмерев, Ксения неуверенно кивает, поджав губы и сосредоточенно глядя на машину.       — Раз, — начинает она, стараясь говорить немного громче, чтобы её было слышно за шумом ветра.       — Два, — продолжаю, когда пауза немного затягивается, и делаю шаг к лестнице, ведя за собой мышонка.       — Три! — наконец решается выкрикнуть она и делает первые шаги под дождь, а мне только и остаётся, что не отставать.       Не обращая внимания на лужи, обнимая и прижимая к себе Ксению, которая по-детски взвизгивает и смеётся, я чувствую, как что-то внутри как будто шевельнулось. Что-то знакомое, но давно забытое. Что-то, что мне когда-то очень нравилось.       Отключаю сигнализацию на ходу и подвожу Ксению к пассажирскому сиденью, стараясь открыть двери как можно быстрее, чтобы она скорее села внутрь, а затем быстро оббегаю в машину и, ёжась, сажусь на водительское сиденье.       — Брр, — растираю ладони, втягивая голову в плечи. Тянусь к печке, выкручиваю её на максимум. Работает она, конечно, через раз и очень слабо, но лучше, чем ничего. — Сейчас станет получше, — бормочу, вынимая салфетки, и достаю парочку из упаковки, остальные протягивая мышонку, который всё же промок, как бы я ни старался её укрыть от дождя.       Промакивая салфетками ткань пальто, я искоса смотрю на Ксению, которая съёжилась больше моего, обхватив себя руками, и в довершении всего громко чихает, в последний момент успевая закрыться ладонями.       — Ещё не хватало, — недовольно цыкаю и упираюсь ногами в пол, приподнимаюсь, чтобы снять с себя пальто, а затем снова сажусь, протягивая его протестующей девчушке. — Возражения не принимаются. Тебе ещё списки составлять и украшать всё. Я один делать это не буду.       — Всё в порядке, мне правда не нужно… — Не слушая её возражения наклоняюсь к Ксюше и накидываю пальто ей на плечи, стараясь запахнуть его на груди. — Вы замёрзнете, — замечает она робко, покрываясь лёгким румянцем.       — Ничего, я явно покрепче тебя буду. — Ксения отчего-то вспыхивает и опускает голову, зарываясь в ворот пальто.       Усмехаюсь на это и наконец трогаюсь с места, не в силах отогнать очередную странную, не похожую на меня, мысль: «Кем будет пахнуть моё пальто?..»       В этот раз молчание в машине совсем не напрягает. Да и Ксения молчит будто бы не из-за неловкости, а просто потому, что ей, наконец, комфортно.       Кутаясь в пальто, она напоминает нахохлившегося воробушка, распушившего всё своё оперение.       Дорога до её дома не занимает много времени и, остановившись на уже привычном месте, я некоторое время смотрю на работающие дворники, пока Ксения неохотно и лениво расстаётся с моей вещью.       — Спасибо, что подвезли, — спокойно, даже расслабленно, выговаривает она.       — Проводить до подъезда? — киваю сначала на пальто, а затем на продолжающий неистово лить дождь.       — Нет, я добегу.       В этот раз не возражаю, молча наблюдая, как она отстёгивает ремень безопасности, и только в последний момент перед тем, как она тянется открыть двери, останавливаю её.       — У вас скоро очередная контрольная. Пожалуйста, помни о нашем разговоре: не подкладывай свинью ни себе, ни своим однокашникам, — стараюсь говорить серьёзно, но кажется, что голос мой звучит совершенно не так. Слишком мягко, спокойной, словно это лёгкая просьба, а не требование учителя.       Ксения ничего не отвечает, только прикусывает губу. В конце концов, коротко кивает и, передав мне пальто, открывает двери.       В машину сразу проникает холодный и резкий порыв ветра, донося до меня брызги дождя.       Дверь за ней захлопывается, но я не двигаюсь с места, продолжая смотреть за удаляющейся фигурой, пока она не скрывается в подъезде. И только после этого задумчиво смотрю на пальто, пока, наконец, не подношу его к лицу.       Глубоко вдыхая запах, которым оно всё же успело пропитаться, я не могу понять собственных чувств.       Оно пахнет Машей. Перед глазами ярко вспыхивает её образ. Но с языка предательски рвётся дурацкое прозвище: «мышонок».