лунный счёт звёзд

Странная смерть, проклятая комната, знакомство с призраком и чудо-перерождение. Ну не бред ли? Бред, сравнимый с молоком, что добавляют в наш горький кофе-жизнь, разбавляя темную гущу дней. Все суеверия, приметы, поговорки и пословицы, ответы взаимностью на признание в любви, и даже мифы о том, что зарядка по утрам продлит твою жизнь. Всё начинается с невинных клятв на мизинчиках, сказанными нашими матерями шёпотом, что «игрушки правда-правда оживают по ночам», еще с немного глупых и неясных, но сердечных и таких искренних обещаний «любить и никогда не забывать» во время истерик детей. Кто-то верит в чужие слова, кто-то верит в бога, кто-то вовсе — в круг сансары и перерождение вселенной, и это вновь доказывает, что людям надо во что-то верить и чему-то доверять. А вместе с верой в голове начинают появляться вопросы — а нужно ли это духам или их подобиям? Кто об этом расскажет так, чтобы хоть кто-то поверил, хотя бы сам призрак? Ведь приведения — это те, кто в конечном итоге будут обречены на смирение. — Смешно получится, если я смогу переродиться раньше, чем ты закончишь университет, — мягко усмехнулся юноша, легонько тряхнув головой, а за окном садилось солнце, что и без того не грело чужие щеки зимними днями. Расслабленный взгляд Душнова будто нехотя коснулся неба, очаровательно утопающего в розовых облаках. — Ну, наверное.? — отвечает Побрацкий поглядывая с неким недопониманием на Олегсея со своей постели. В глазах Душнова маячил странный озорной блик, будто уплывая в печальный свет, стоило его ресницам вновь вспорхнуть. — Наверное. И, по крайней мере, Дмитрий Побрацкий — тот человек, который не знал ранее, насколько хорошо, когда тебе приходиться делить комнату с нарушающим законы физики духом другом, и верить в его существование, ибо в другом случае ты окажешься двинутым. Сейчас же все несколько иначе, потому что дурацкие договоры не тяготили разум, и Олежа оказался явно соседом лучше, чем можно было представить еще месяцок-другой назад, что удивительно. Верно сказано, что всем свойственно привыкать к большинству вещей. Ну, или людей. Ну, или вовсе — призраков. — Тебе же без помощи обходиться придётся, — лениво протянул Олежа, пока в его голосе чувствовались нотки безобидной насмешки, вновь намекая на «восхищение»: поступить на бюджет, и не знать ничего от слова «совсем»! Это же как надо либо выкрутиться, либо забить на учебу, чтобы держать в своей голове такую тяжкую пустоту. Но «это» уже стало таким будничным — когда Дима тупит глаза о тетрадь и хмурится так, будто это поможет написать что-то дельное в небольшую клеточку для ответа. — Ну, хорошо, забыли. Вернёмся к рутине, — Душнов весело начал, — Что по проекту? Там много вообще? — Не сказал бы, — бросает Олеже на «отстань» Побрацкий, откидываясь спиной в теплую кровать. Удачно проигнорировав этот лукавый и немного любопытный взгляд на себе, он продолжил: — Типа, я уже сделал одну часть, но думаю, тебе лучше ее проверить. Сможешь сесть за это утром? — А почему не сейчас? Времени вон, вроде, еще полно. — Вечереет, ясен пень. Или ты опять собираешься до ночи сидеть с этим, чтобы как в тот раз вышло? — Дима мерзко поморщился. — Не, чувак, если ты опять будешь выглядеть как тот самый призрак из дешёвых ужастиков, у которого обида на всю жизнь, людей, и беды с башкой — я не вынесу. — В тот раз ты сам говорил, что игнорировал, и. — гневный взгляд слева лег на болтающего парнишку. — Как скажешь? — отвечает Олежа, взлетая с мягкой кровати. — Что делать будем? — Спать, может? Я же сказал, что вечереет. — Дима запустил пальцы в чёлку. В его глазах заискрилось легкое недовольство, перетёкшее через несколько секунд в яркий блеск ясности. Ему бы действительно не очень хотелось опять увидеть перед собой пугающую физиономию и уставшие глаза с черными белками, так что спорить насчёт этого Дима может часами, если не неделями. Ему хватило целой порции сна с идиотским шумом в ушах и уснувшего на себе Олежи, который, к слову, почти сопит во сне и почти глубоко дышит. — Черт, вот замучал меня своими вопросами. Угомонись и спи. Тем более, завтра рано вставать. Всё, — зевнул Побрацкий и уткнулся носом в подушку. — Спокойной ночи. — Ты куда так торопишься вообще? Да и мы не ложимся так рано, вон, светло еще. — вздыхает Олежа, пока треклятая широкоплечая фигура пыталась скрыться под одеялом. Душнова нельзя было назвать ярым трудоголиком, но юношу сесть за работу побуждала не тяга к знаниям: просто препод по психологии часто давал сложные, но выполнимые и до безумия любопытные задания, как и материалы для работы. Если уж Олежка и скажет это напрямую, то получит очередное напоминание о том, что он Душнов и тот ещё зануда, зацикленный на учебе даже после смерти. Как бы странно не звучало, Дима считает такие выводы совершенно адекватными. Будь он в более хорошем расположении духа, вспоминать эту неприятную часть из их сожительства не пришлось бы. Нестандартная упрямость словно специально будоражила что-то внутри, пока Олежа провожал взглядом нервозные движения и всплески рук вверх. — Тебе хоть укрыться помочь? — Нет, — фыркает Дима. — Я предлагал. — Ой, да блять, я лучше ананас в жопу себе засуну, чем помощь попрошу. — Ну да, ты чисто в теории можешь его засунуть туда, но на счёт помощи ты не. — Так, вечер подколов кончился, ясно? Спи давай, — почти прорычав единственную «р» в предложении, Дима еще сильнее поджал под себя ноги, чтобы уже нормально прикрыть их. — Давай-давай, головушку на подушку. — Я бы, — его «я» прозвучало излишне громко, — Не назвал бы это подколами, — и стоило Олеже открыть рот для последующих протестов, к его удивлению, на пол с характерным звуком шлепнулся конспект, буквально поставив точку в почти назревших словах на губах. Брови сместились к переносице, пока Олежа вновь словил слуховую галлюцинацию в образе настоящего пульса. — Я думал, ты закончил играть роль жестокосердечного узурпатора, используя вечно этот глупый конспект, как свой. — Кого? — голова с отросшими волосами показалась из-под предателя-одеяла, напоминая интерес мелкого цыпленка. — Мне в голову не приходило, что ты не знаешь этого слова. Короче, — Олежа глупо, как игрушечный солдатик выставил ладони перед собой. — Цезаря и его мега-властное и «неправильное» правление знаешь? Вот такая штука. — Неправильное? — Ну, жестокое типа. — Все равно нихера не понятно с тобой. Ты ложиться собираешься? — Возможно.? Но мог бы я сначала сесть и хотя бы проверить? Ну пожалуйста! — Да ты меня заманал, ляг и угомонись, а? — слова Димы звучали почти как мольба. — Когда я вообще успел заставить тебя заскучать, если ты так просишь? Я бы на твоём месте пиздец как сильно хотел выспаться, потому что кому-то из нас вставать раньше нужно. — А сколько сейчас времени вообще? — Десять часов и двадцать две минуты. Устроит тебя, неугомонного? — О, тогда странно, что закат так поздно. — задумчиво протянул парень, приложив руку к шее. — Да спи уже, господи! — Понял, — и он, наконец, уселся обратно на постель, отказавшись спиной. — Спокойной, тогда. — Угу, — прокряхтел Дима в ответ, отворачиваясь к стене лицом. — И тебе спокойной. Однако, от этого «спокойнее» не становилось, а в сон по неясным причинам не клонило, словно одуванчик после несколько морозных дней позднего августа. Еще раз бегло взглянув на Диму, он слабо прикусил щеку. Не то, чтобы ему обидно по такой глупой причине, скорее, неприятнее стало от мелких «шутеек» с конспектом, не более. С тишиной в комнате, в груди Олежи утаилась тоска, и он не находил ничего разумнее, чем просто от безделья глядеть на утихающий закат. Да уж, поздновато. В любом случае, через пару часов лунный свет прольётся на пол, как молоко, возможно, коснется зелёной обложки конспекта, и позже вновь сменится яркой звездой. И всё-таки нужно лечь спать не очень поздно. Не тянуть же до момента рассвета, как однажды пришлось, да? Повертев головой, он еще раз посмотрел на Диму, а потом на небо, что погружалось в мрак так же медленно, как опускались его веки. Очертания комнаты размывались, ресницы будто нарочно колыхались так тревожно, а в нос ударил странный запах сырости. Олеже показалось, что прямо сейчас он взял вдох полной грудью. Вдох. Полной грудью. Полностью. Резкая сухость в горле резала изнутри. Олежа еле слышно вскрикнул. Мертвецы не дышат. Вдох. — Вдох? — его темная голова словно отдельно от него вскочила, а голос звучал несколько нервозно. Голубые глаза забегали по его настоящему местоположению. Он не дома. Он не в комнате общежития. Он нигде. Волосы, казалось, закудрявились от страха, прямо как в детских мультиках, а изо рта полился горячий воздух. Олежа только спустя десяток секунд перевел взгляд с бесконечных звёзд и вечного заката на то, на чем он находился. Точнее, его ноги. Ноги. Их прикрывало белое полотно, которое тянулось от плеч ниже живота, заканчиваясь на коленях. Стойкое ощущение, что из одного сна он перебрался в другой наполнило его дрожащие ребра, пока юноша понимал, что чувствует своё тело и каждую его частичку. Неужто осознанное сновидение? Долговязое тело обнял теплый ветер со спины, утащив его взгляд за собой. А когда ветер стал. видимым? Персиковое небо само грело его, пока под ногами была вода, а может, море. Или океан? Река? Озеро? Парень касался пальцами «дна», пока кожа была слегка покрыта холодными каплями. Контраст. Но почему? Вопросы навязчиво и глупо кувыркались в нежных кудряшках. Кажется, Олежа не задал самый разумный вопрос за все время — «что происходит?». Ещё раз посмотрев вверх, он обнаружил для себя те же самые яркие звёзды и чуть ниже огромное красное солнце. Оно все так же отражалось в странной, вязкой воде, иногда затухая. Вдали засиял марс, если ему, конечно, не показалось в бреду. — Чёрт, — за долгие семь минут изучения пространства сидя, произнес Олежа. Непривычное ощущение тела сковало мышцы, а понимание происходящего все не приходило. — Оно не мое. Мне к-кажется. — пролепетал он себе под нос, откинув голову назад, в надежде успокоиться и наконец взять глубокий вдох. Но как бы не так. Подушка из локонов встретилась с поднимающейся водой, что подхватила темноволосую макушку. Краткое «ай!» ударилось о теплый воздух, а спина и ноги уже поднялись ввысь на «мокром конструкторе». Белое полотно намокло окончательно, ледяная вода обвила таз так ласково, что это показалось попыткой пощекотать Душнова. Вместо смешка с губ сорвалось недовольное «гм!», а конечности будто сжимались с каждой секундой. Тяжесть погружала в себя все сильнее, и вот-вот недавно оживший хотя бы во сне умрет вновь. Пальцы потихоньку переставали ощущаться. — Звездопад! — по-глупому прокричал Олежа, когда соленая вода уже почти вливалась в рот. Всё движение вокруг остановилось так же внезапно, как и началось, и только звёзды, а точнее кометы, не останавливались. Белёшенькая звездочка, такая маленькая, осторожно приближалась к воде. Её свет слепил глаза, а Душнов словно вжался в воду от легкой боли. Звезда была похожей не на настоящую, а на ту, которую обычно рисуют дети на первых рисунках ночного неба. У неё не было острых углов, ибо они были аккуратно сглажены, и больше они походили на руки и ноги с головой. Она летела медленно и естественно, и Олежа не сразу заметил, что по пути она расходилась по кусочкам и превращалась в пыль, что летела в одно направление, к нему. Лёгкие и невесомые остатки пыли, переливаясь и светясь летели прямо к нему. Сердце затрепетало, Олежа боязливо моргнул, а пылинки будто дружелюбно и любезно сопровождал ветер, отводя к новенькому в этом пространстве сказки. — Я-я… — протянул он, пытаясь избавиться от пугающего безмолвия. В тот же момент его грудная клетка засветилась, и показались его ребра и настоящее сердце. Прошептвв нервное «Боже.», Олежа взглянул вперед. Еще несколько звёзд рассыпались, а первые их частицы упали на мокрое полотно. Странное жжение коснулось таза. На нос, словно снежинка, приземлилась пылинка, тут же пропадая. Ничего не было ясно, а в ушах зазвенел неизвестный голос. — Ты заслужил. Кости засветились, стали белее, сердце, как новенькое, забилось быстрее, вдох стал глубже, пока тело уже возвышалось без помощи воды. Звёздная пыль кружила вокруг костлявого тельца, поддерживая его, и время от времени касаясь. Олежа не заметил, когда успел прикрыть глаза и почувствовать непривычную сонливость. Всё, что ему хотелось — раствориться вместе с пылью. Толком не разобравшись в том, что случилось и случается, парень пропал где-то внутри себя, пока тепло не покидало его. И только касания плеча странно ощущались, это не ветер. — Олеж? — шепот коснулся его слуха. — Олежа, вставай. Есть проблема. Душнов нехотя перевернулся с одного бока на другой, чуть приоткрывая глаза. — Ну что такое, у меня сон такой странный и интересный. — У нас проблемы поинтереснее снов. Гляди че, — с этими словами Дима всучил в ослабевшие руки телефон с включенной селфи-камерой. Мобильный полетел на пол. — Ожидаемо. Эпизод перерождения дал свои плоды.