Званый гость

— Ты ведь специально, да? — голос Кайи звучит чуть хрипловато, и Дилюк на секунду про себя задается вопросом: это из-за сонливости или из-за того, что они устроили вчера? Не то чтобы сильно важно, конечно, но интересно. — Ты о чем? — Дилюк садится в постели ровнее, подминая под себя сбившуюся простынь. Спутавшиеся за ночь волосы лезут в лицо, щекочут плечи и спину. Откидываются назад широкой мозолистой ладонью. — Как это? Не помнишь? — Кайа явно усмехается, но делает это уже не так…едко. Не настолько вычурно, как обычно, когда вокруг есть кто-то посторонний. То есть, почти всегда. Рагнвиндр почти оборачивается на шорох простыней, но останавливается — прохладные пальцы, едва касаясь, пробегаются по позвонкам: — Ты, Аделинда, Итэр…и совершенно неожиданное приглашение на ужин. — То есть, ты признаешь, что все-таки потерял дар речи в тот момент? — аккуратные ногти мягко касаются слегка припухшего следа на пояснице: этими самыми ногтями прошлой ночью кто-то вцепился неожиданно крепко, притягивая к себе ближе. — Ты не так часто публично приглашаешь меня задержаться. Обычно торопишься прогнать. Дилюк оборачивается. Кайа, чьи плечи ласкает не по-осеннему теплое солнце, мягкими лучами пробивающееся сквозь невесомый тюль на окнах, не выглядит обиженным. Он и не звучит обиженным, улыбается нежнее обычного, поглаживает покрытую бесчисленными шрамами кожу Дилюка. Напротив, он выглядит расслабленным. По-настоящему расслабленным, когда ни перед кем не надо притворяться, куда-то спешить и что-то делать. Одну руку подложил под голову, а второй так и тянется. Касается, гладит, легонько щекочет, ни на секунду не разрывая их физический контакт. А у Дилюка — мурашки по коже. От всей этой нежности, от невысказанной жажды внимания. От того, что вот он — Кайа — рядом, такой домашний, уютный и близкий, такой настоящий. Свой. Родной. Такой, каким его Дилюк знает всю жизнь. — Что на тебя нашло? — ворчливо, наверняка из-за утра, не иначе, интересуется, оборачиваясь следом за тем, как его собственные волосы аккуратно хватают пальцами и мягко тянут, вынуждая поменять положение и прилечь на бок, уперевшись локтем в матрас. Кайа щурится, словно сытый ленивый кот, на которого он, в принципе, и так похож, крепче зарывается в яркие пряди, медленно их перебирает, снова тащит к себе, сокращая расстояние. У Дилюка вся шея в синеющих засосах, багровый укус на плече будет сходить еще долго, потому что четкие следы зубов, кажется, проникли слишком глубоко. Это красиво. И совершенно беспорядочные, бессистемно оставленные укусы выглядят на его бледной аристократической коже, подобно ярким распустившимся цветам, особенно соблазнительно. — На меня? Ничего, — Альберих лжет, конечно, подползает чуть ближе, обнимает за плечи, и Дилюк, совершенно не сопротивляясь, дергает вниз мешающую простынь, наваливается сверху, слушая совершенно довольный вздох под собой, — просто хочу тебя трогать. — Мало было вчера? — поцелуй слегка смазанный, слишком много разговоров. У Кайи у самого шея и грудь расцвечены, все еще помнят череду жаждущих прикосновений, помнят несдержанные ласки, обжигающее дыхание. — Ты же знаешь, Дилюк, — и никакого раздражающего «мастер», цепкие пальцы слегка царапают затылок, — мне всегда тебя мало. Губы в губы. Кожа к коже. Одно дыхание на двоих, и словно окружающего мира для них не существует вовсе. Где-то внизу Аделинда раздает указания горничным по поводу завтрака и, кажется, каким-то еще одним чувством понимает, что так скоро об этом можно не распоряжаться, пока Дилюк вдавливает в постель совершенно податливое тело Кайи. Шире развести колени, Дилюку даже не приходится подсказывать, он просто крепко вжимается, будто пытается целиком в себя впитать. Он чертовски жаден, в каждом касании прослеживается совершенно неконтролируемая пылкость, и только Архонтам известно, как этому человеку удается сдерживать себя. — Тише, жеребец, — слегка шикает Кайа, когда мозолистые пальцы Рагнвиндра особенно чувствительно сжимают ягодицы и тянут в сторону, сминая. — Боишься, что не сможешь объездить? — Дилюк подает бедрами мягче, имитирует неторопливые фрикции, оставляет и так затисканную за ночь задницу в покое, упираясь предплечьями в матрас по обе стороны от головы Кайи. Альберих охает, когда крупная головка проезжается по его собственной. — Нет… — кусает губу и в блаженстве прикрывает глаза, наслаждаясь жаром тела, — просто во всем должна быть мера. — И это ты-то заговорил про меру? — Черт, Дилюк..! — Кайа натурально задыхается, ему и этой неторопливой ласки — чертовски много, и в то же время хочется большего, нежели простой и дико возбуждающей дрочки, но дай ему это «большее» — просто разорвет. Кайа стонет редко, но громко, совершенно развязно и дико постыдно. Дилюк накрывает его рот ладонью, продолжая тереться, когда на лестнице слышатся тихие шаги и спасает только скрипящие ступени, до починки которых все никак не дойдут руки. Альберих дразняще обводит кончиком языка подставленную ладонь, скользит по фалангам. Облизывает с явным намеком, обхватывает губами подушечки и втягивает пальцы внутрь, несдержанно обсасывая и прикусывая. Какая разница, если их услышат? Кто осудит? А осудит ли? — Клянусь, — горячий шепот обжигает ухо, Дилюк прижимается совсем уж крепко, прихватывает зубами мочку, шаги за дверью становятся чуть громче, — в другой раз я трахну тебя так, что ходить не сможешь сутки. Это становится последней каплей, и вместе с тем, как в запертую дверь стучатся, Кайа кусает пальцы, честно пытаясь не закричать, и даже слегка прогибается в пояснице, настолько его прошибает оргазм. Дилюк шипит не то от боли в ладони, не то от того, как цепкие пальцы капитана едва не вырывают ему пару прядей из затылка. Выплескивается Кайе на живот, пачкает загоревшую кожу, мешает свое семя с чужим. — Господин, — доносится из-за двери осторожное, — я бы не стала вас будить, но к вам внезапно нагрянули гости. Важные. К черту гостей, на самом деле, но дела есть дела. — Дай мне…двадцать минут, — в конце концов, незваные гости могут и подождать. Разомлевший Кайа расстроенным совсем не выглядит, вольготно раскидывается на постели и мягко потирает пальцами испачканный живот. — Устрою себе выходной, пожалуй. Нехотя сползающий в сторону Дилюк думает, что Кайа — тот еще засранец. Но на ужины его стоит приглашать почаще. — Через окно только не выходи, ладно?