Такая же, как все остальные

      Дазаю занятно проводить время в компании приветливых красивых девушек, непринуждённо общаться, не исключено, проводить ночь вместе, а позже забывать о них и продолжать жить, как и раньше.       Он не ищет среди женщин любви, не старается обмануть самого себя в том, что способен на это. Давно утраченная способность даже страдать накладывает отпечаток на всё его существование. Но вино, девушки и их наигранное смущение прекрасно помогают забыться, отвлечься от вечного страха перед людьми.       Она была одной из многих, и в то же время не похожей ни на кого.       Дазай пытается вспомнить её имя, хоть оно и не столь важно для этого странного, но волнующего воспоминания, и, увы, не может. Но зато он помнит, как она выглядела на том единственном вечернем свидании.       На ней длинное бежевое платье, усеянное небольшими распустившимися васильками, и чёрные босоножки на высоком каблуке. Тёмные волосы распущены, на лице аккуратный макияж. «Впечатлить хочет» — тогда думает он и нарочно предлагает прогуляться по парку.       Июльский зной спадает ближе к вечеру, слабый ветерок приятно треплет волосы, щекочет лицо. Вокруг счастливые люди. Он привык смотреть на них со стороны.       Она болтает обо всём, что только может вспомнить. Дазая не волнует ни одна из тех вещей, о которых ведётся рассказ. Но это должно расположить её к нему.       У неё мелодичный голос, чуть хрипловатый, который хочется слушать. Но это и не особенность. Голоса бывают высокие и низкие, грубые и мягкие, просто в этот раз всё дивным образом совпало так, как совпало.       Дазай идёт рядом, обворожительно улыбается и периодически спрашивает о чём-то, делая вид, что внимательно слушает её, отчего та ещё больше раззадоривается и чуть ли не тараторит. Сам же невольно возвращается к тягомотной рутине: агентству, мафии, Достоевскому.       Ему никогда не будет покоя. Он никогда не сможет быть на месте этих людей. Его не страшит эта мысль. Больше нет. Для этого нужно желание, нужна необъятная тяга к жизни, что у него, помнится, пропала много лет назад.       Но она идёт и не замечает. Не замечает, что ему плевать, что он видит в ней лишь мимолётное развлечение. Наивно считает это свидание чем-то важным.       Спустя каких-то двадцать минут бедняжка начинает прихрамывать. Босоножки-то совсем новые, не разношенные. Дазай идёт дальше, как ни в чём не бывало. Это будет ей уроком.       Обычно, девушки мягко намекают, мол, присядем на лавочку и полюбуемся природой.       В ней нет ничего особенного. Поэтому Дазай только и ждёт, пока она сдастся.       И вместе с тем его ждёт первое потрясение — она совершенно не притворяется. Не церемонясь, садится на узкий тротуар и расстегивает застёжки, окольцовывающие лодыжки. — Представляешь, одолжила у сестры на денёк, а они такие неудобные!       Лёгким движением скидывает с себя босоножки, и осматривает растёртые в кровь мозоли на косточке. Он уже было хочет оставить её и уйти прочь, разочаровавшись в неудачно кончившемся вечере, но она вдруг отмахивается, кокетливо подходит к нему на носочках.       Оказывается совсем рядом, и они какое-то время глядят друг на друга с такой внимательностью, будто это действительно имеет смысл. Ему до этого казалось, что у неё голубые глаза, но на самом деле они с существенной примесью серого. Под густым веером ресниц, выше зрачка растеклось маленькое серое пятнышко, точно кучевое облако.       У неё не красивые глаза. Красота вообще понятие, которым Дазай редко пользуется всерьёз. Она неизбежно проходит, и вещи, которыми восхищаются, в конце концов приобретают естественный вид — становятся уродливыми.       У неё абсолютно обычные глаза.       Так было у многих, так было и с ней.       Стоит с запрокинутой головой и широко наивно улыбается, опускаясь на полную стопу. И макушка оказывается на уровне его подбородка, и её фигура стала выглядеть ещё более тонкой и хрупкой. — Придётся тебе теперь наклонять голову. Надеюсь, у тебя нет проблем с шеей.       Настолько она очарована им. Как же глупо и бессмысленно.       Ему ничего не стоит разрушить её мечты прямо сейчас, на глазах прохожих, стереть эту улыбку с её лица. Потому что так будет правильно, наверное. Но к чертям такие скучные правила. Не зря же он потратил на её болтовню столько времени.       Дазай смеётся, отшучивается, перехватывая инициативу, предлагая посидеть в ближайшем кафе. И всё время по дороге косится на грязные босые ступни, легко ступающие по холодному пыльному асфальту. Необъяснимо легко она делает каждый шаг, точно парит по воздуху.       А прохожие косятся в их сторону, недовольно фыркают и прячут желчное недовольство глубоко внутри. А она не обращает внимания и непринуждённо несёт за собой босоножки.       И вроде что-то ёкает у него в тот момент. Хочется заказать сакэ, не больше.       Она берёт себе воду и обычный салат, и Дазай в который раз мысленно собирается подловить её на притворстве. Хочет показаться милой, скромной девушкой, хочет понравиться ему.       Потому что все люди так или иначе лгут. Родным, друзьям, незнакомцам, себе. Это заложено в человеке с момента рождения. Обманывая друг друга, никто из людей, как видно этим не мучается — обман стараются вовсе не заметить. А Дазай замечает.       Но она, облизнув тонкие губы, мечтательно тянет, глядя вслед прошедшему мимо с полным подносом официанту: — Как же хочется стейка. Душу бы продала за него, ей богу. — Так закажи, я плачу, — Дазай жмёт плечами и откидывается на спинку стула. — Тебе нечего стесняться. — Знаю. Только неохота тебе будет заканчивать свидание в скорой, — хмурит чёрные брови и, словив удивлённый взгляд, поясняет: — У меня хронический гастрит. Даже в больницу недавно попала, представляешь? А там жуть, что творится! Кормят одной пресной кашей! Фу!       И его натянутая улыбка на секунду спадает, чтобы после с новой силой появиться на лице.       Абсолютно наивная девушка. Пустая, точно набитая мягкой ватой. И проблемы у неё такие же пустые и ватные.       Она смеётся с его шуток, реагирует на все ухаживания, и её щёки пунцовеют, когда Дазай решает пересесть на один диванчик с ней.       Он заставляет людей смеяться, и тогда им не особенно бросается в глаза его пребывание вне того, что они называют «жизнью». Он есть и одновременно с тем никто не может его найти и понять.       Делает вид, что потягивается и кладёт руку на плечо, приобнимая. Она не вздрагивает, не жмётся, не отстраняется.       Задумчиво смотрит на его руку и осторожно, точно прикасается к хрупкому фарфору, проходится вдоль белых бинтов. Дазаю не особо приятно, даже, наоборот, тело напрягается, словно её пальцы раскалённый метал. Колет, болит, жжётся — непонятно. — Какая история за этим скрывается? — Что? — История, — со знанием дела повторяет она и на этот раз поворачивается к нему, придвигаясь ближе. В глаза не смотрит, а он чувствует чужое тепло. Дазаю в пору рассмеяться, но он молчит. — У каждого шрама и пореза есть история. — Ты считаешь, что жизнь человека складывается из шрамов? — Да, — просто бросает она, словно говорит прописную истину. — По ним можно понять, насколько человек несчастен. — Довольно трагично, не находишь? — без интереса говорит Дазай и непринуждённо крутит в другой руке доверху наполненный сакэ бокал с длинной ножкой. Не то. На лице ничего, а внутри-то на мгновенье разбушевался ураган, способный разбить даже самую крепкую стену. Воспоминания. Он стих, как только Дазай этого захотел. — Не все шрамы можно увидеть. — Но они есть. — У тебя нет, — Дазай показательно окидывает её взглядом, вновь убеждаясь в этом. Она молчит, поджимает губы. — Значит, жизнь у тебя счастливая?       Она качает головой и наклоняется к столу, чтобы запихнуть в рот ещё одну ложку салата. Его рука тихонько поглаживает спину, не даёт забыть, что Дазай рядом. Что ей не отвертеться от его присутствия.       Она мрачнеет очень быстро, будто в её личном театре комедийная постановка сменилась драмой. Голубые глаза бледнеют, делаются совсем серыми и бесцветными. — Пару лет назад я оказалась вблизи сильного взрыва. Кажется, это назвали в газетах местью Портовой мафии. Они взорвали банк, а я тогда пришла снять деньги, — она бегло констатирует факты, словно рассказывает прогноз погоды. Дазай слушает вполуха, повернув голову к окну. — Я потеряла много крови, и попала на операционный стол. Моё тело сплошь покрыто шрамами. Всё тело.       За их столиком, единственным, воцаряется тишина. Шум вокруг мешает собрать картину воедино.       Дазая не цепляет. В нём нет места сочувствию или состраданию. Он смотрит на неё пусто, отстранённо. Она абсолютно такая же. Лишь стоит проявить немного показной ласки, и они бегут рассказывать ему все секреты.       Человеку нужен человек.       Но он не просто человек. Он неполноценный человек.       Именно поэтому Дазай хитро смотрит на неё исподлобья. — Я должен это увидеть.       Такая же.       И когда они вызывают такси, и когда дверь его квартиры со скрипом открывается, и когда она без прежней неловкости, летящей походкой проходится по его квартире на носочках, шустро забегает в ванную и запирает за собой дверь.       Она становится вихрем для него. Головоломкой, которую Дазай не хочет и не станет разгадывать, иначе вся её таинственная суть пропадёт. И ему снова станет скучно.       Он не торопит. Вешает бежевый плащ на вешалку, расстёгивает верхние пуговицы хлопковой рубашки и успевает подумать о том, что не сделал отчёты, которые с него требовал Куникида.       Мысли о «завтра» не предполагают никаких изменений. И «послезавтра» тоже. Упорхнёт и эта наивная «она», чуть только ему надоест играть этот спектакль. Управится до половины второго, он уверен.       Окрылённая невесть чем, она выпархивает из ванной, а когда Дазай спрашивает, с гордостью показывает чистые ступни. Действительно, она же проходила босиком целый день. На пятках небольшие ранки, кожа огрубевшая, и ему думается, что её легкомыслие не может не раздражать. Хоть немного.       Потому что он так никогда не сможет. Дазай способен без труда надеть маску, жонглировать и путать, старательно мастерить её в сознании, но то будет лишь маска. Все люди носят с собой запас таких масок, но у этой они явно где-то потерялись, и она вынуждена быть такой, какая она есть.       Он сидит на кровати, закинув ногу на ногу. Она стоит напротив, смотрит, склонив голову и пряча розовеющее лицо в чёрных прядях.       В его груди ничего не трепещет, его мысли не захвачены сладким предвкушением. Наоборот, он чувствует себя уставшим.       Она возится с застёжкой платья на спине. Не пытается делать это непринуждённо, а, высунув язык, кряхтит и пытается опустить заевшую молнию вниз.       Дазай не помогает, только выжидающе глядит, запрокинув голову. На её глупую, брошенную невпопад шутку, впервые искренне смеётся. Смолкает, потому что не хочет.       Наконец платье спадает с её плеч, и ему открывается правда. Испещрённое рубцами тело, крупные и мелкие полосы на груди, животе, бедрах. Смотрится не соблазнительно, смотрится плохо и нисколько не привлекательно. Есть несколько на коленях, и теперь становится ясно, почему платье у неё длинное. Даже она что-то прячет ото всех.       Однако у него не сходится. Пазл в голове не складывается: почему она скрывает их на улице, но спокойно показывает ему, незнакомцу, от скуки позвавшему её на короткое свидание. Не находит ответа, сколько ни ищет. — Ну как? Великолепно, знаю.       Она нарочно нелепо повторяет модельную позу, и Дазай просыпается от глубокого и долгого сна. Берёт за руку, притягивает к себе, усаживает на колени. Их лица оказываются очень близко, но они не касаются друг друга, словно, не сообщаясь, втягивают друг друга в игру, не позволяющую им разрушить последние предупреждающие границы. — Теперь ты, — гулко произносит она, и Дазай чуть отстраняется, пытается сообразить, что она имеет ввиду. — Думаешь, я не заметила, как ты тактично отвертелся от моего вопроса? Что скрыто за бинтами? Что-то страшное?       Её ладонь вновь тянется к туго забинтованным рукам, и Дазай мешкает. Всего секунду, но она превращается в вечность. Бесконечно долгую и даже пугающе растянутую.       Рывком перехватывает на полпути, слишком сильно сжимает запястья, что та ойкает от неожиданности, подносит тёплые пальцы к губам и усмехается, не понимая, что испытывает в этот момент. — Не думаю, что тебе интересно. — Но мне интересно. — Любопытство сгубило кошку, слышала пословицу? — Слышала, — она первая касается его щеки влажными губами. Громко чмокает, что у него закладывает уши. — …но удовлетворив его, она воскресла. Ты же знал продолжение?       Дазаю непривычно рядом с ней. Нет, она абсолютно такая же, как и остальные, но сейчас ему не хочется об этом думать. И снова цепляет заранее приготовленную маску.       Мельком смотрит на часы. Почти полночь, так не пойдёт. Завтра вставать на работу, нужно покончить с этим быстрее.       Вместо ответов, которые он никогда бы не смог дать ей, целует её. Накрывает губами её, проводит языком по нижней, толкается дальше, с наслаждением ощущает, как её тело реагирует на его действия лёгкой дрожью.       Обычная. Наивная. Одна из десятков других.       Сама стягивает с себя бюстгальтер, обнажая белую часто вздымавшуюся грудь. Сама льнёт к нему и тянется за новыми долгими поцелуями. Запускает ладони под рубашку, и одна из них оказывается чуть левее его сердца. И у него мелькает странная мысль, даже желание, чтобы она сместила её и удостоверилась, что рядом с ней не просто Дазай.             Дазай, у которого колотится сердце.       Он прерывает поцелуй, спускается ниже, пока она не перестаёт коситься на забинтованные руки. И это неимоверно раздражает. Заставляет целовать напористей, вложить несуществующие чувства, которые никогда не появятся. Раздражает, что она способна открыть свои шрамы и не видеть в них уродства. А он не может.       И он заставит её не думать об этом. Забыться так же, как и он.       У неё шершавая кожа, все неровности и рубцы Дазай не просто видит. Ещё немного и от них появится острая горечь на губах, несущая ту боль, которую они когда-то причинили.       Йосано, наверное, могла бы помочь ей. Но Дазай не скажет ни слова об этом. Потому что завтра утром её уже не будет. В этой квартире, во всей его жизни.       А она наивно улыбается, часто дышит.        Грудь у неё небольшая, но упругая, круглая. Её кожа покрывается стаей мурашек, когда он касается носом набухшего розового соска. Всего лишь кончиком носа, но она уже не сдерживает тихий вздох, и подаётся навстречу, лишь бы не ждать ни секунды.       Обводит языком бледный ореол, чуть надавливая на него, большой палец в то время нащупывает второй.       Она лёгкая, непринуждённая, податливая, словно таящуя восковая свеча на солнце. Дазай — палящее, сжигающее всё на своём пути то самое смертоносное солнце, от которого люди ищут спасение в тени, жмурятся в попытках не ослепнуть.       Пока Дазай думает, она успевает стянуть с него рубашку, отбросив в сторону. Водит по спине руками, несильно царапает маленькими ноготками.       Дазай перестаёт как либо церемониться, считая, что сделал всё, что мог. Приподнимает её, ловким движением стягивает последнюю мешающую ткань, взмокшую и ненужную, кидает, не глядя, на холодный пол.       Внутри она горячая. В ней разгорается багровыми языками жаркое пламя. Дазай заворожённо следит, как тонкая синяя венка на её шее пульсирует; как она неровно дышит, срываясь на хрипы; как она сама насаживается на его пальцы, медленно растягивает наслаждение.       И ощущает, как и он заражается этим абсолютно рядовым желанием. В брюках становится тесно в тот момент, когда с хитрой ухмылкой ёрзает на нём. В этой близости нет места чувствам, Дазай не видит, что ночь для них кончится рассветом. Не чувствует он и той близости, которую любят воспевать романтики и поэты.       Он было хочет уложить её на кровать, но она только противится и бормочет что-то вроде «ты и сам хочешь этого». Как же она ошибается. Дазай давно ничего не хочет. Иногда он забывает, что вообще живёт.       Она припадает к его шее, и Дазай знает, что в том месте, где она его целует, останется красный след. Ему не нравится видеть их после, оставаясь один на один с собой. Кожа в том месте будто прожженная сигаретным окурком. От любого её прикосновения не до конца привыкшее к нежностям тело шлёт в голову яростный протест. Оно не приспособлено к такой любви.       И всё же, как бы ему не хочется, под её напором, сотней одинаковых нежных поцелуев, наполненных потаённым смыслом, о котором он не желает знать, непроизвольно расслабляется. Откидывает голову назад, пока шею щекочет что-то горячее.       Она не промах. Тянется к брюкам, дрожит от напряжения, поэтому Дазай сам расстёгивает ремень, спускает их, надеясь на этом остановиться, но она снова ведётся какой-то своей мыслью. Встаёт и сопит, что ткань брюк ей неприятна, а ледяная пряжка упирается в бедро.       И Дазай подчиняется, делая вид, что ему не всё равно, попутно доставая презерватив. На самом деле в какой-то степени ему было занятно играть эту «натуральность», из которой была слеплена женская фигура в его руках. Хоть это и представляет опасность, он не бежит от риска.       Они оба обнажены, и никто не испытывает за собой стыда или желания прикрыться. И кажется, что всецело доверяют друг другу, но на самом деле они друг другу никто. Чужие люди, даже если проживут вместе целую жизнь.       Она вновь садится на колени, мимоходом целуя в висок. Медленно опускается на пульсирующий член, и Дазай облегчённо вздыхает, глядя ей в глаза. В тусклом освещении прикроватной лампы они настолько синие, что больше напоминают морскую бездну, нежели небо. И серое пятнышко становится чёрным, будто появляется второй зрачок.       Она не спешит ускоряться. Её движения теперь плавные, нарочито неспешные и не требующие обычного секса. Вместо этого с каждым слабым толчком кожу разъедает её беззаботное хихиканье вперемешку с протяжными стонами.       Дазай утыкается ей в плечо, шумно вдыхает сладковатый аромат её духов, практически тошнотворный, но никакой другой бы сейчас он просто не принял. Он ей подходит.       Кровать скрипит, прогинается под ними всё чаще.       Хорошо ли сейчас? Ему жарко, его тело вспотело, а волосы липнут ко лбу. Он щекочет её рёбра в отместку за расцарапанную спину.       Даже в такой момент, когда каждый так или иначе думает о своих ощущениях, она настойчиво лезет под бинты. Наваливается на него, заставляет упереться рукой в мягкий матрас, чтобы как можно скорее коснуться их. Ей удалось приспустить совсем немного, но для Дазая и этого достаточно, чтобы опрометчиво убрать руку и лишить их обоих опоры.       Дазай откидывается на спину, морщась от контраста горячего тела и ледяной кровати. Не утягивает её за собой, но она всё равно наваливается на него, часто и тяжело дыша.       И между тем на эти короткие мгновения он забывает о том, что не может искренне чем-то насладиться. Он ни счастлив, ни несчастлив. Всё проходит мимо. Кроме этих сладких мгновений, когда её дрожащее тело, её голос способны дать хоть что-то.       Всё быстрее и быстрее. Теперь оба хотят поскорее добраться до пика, сполна ощутить эйфорию, захватывающую с последним толчком.       Они оба, кажется, одновременно выдыхают друг другу в губы. Два стона сливаются в один. В глазах мелькают тёмные круги. Дазай не помнит, когда захотел поцеловать её. Когда настолько резко подался вперёд, что стукнулся о её скалящиеся белые зубы и когда имел неосторожность прикусить её нижнюю губу так, что на той выступили маленькие кровяные бусинки.       Она тут же шикает, кривится, а Дазай обхватывает её лицо руками и одним движением слизывает их, и те бесследно исчезают. Будто и не было их.       Этого можно было не делать, ведь по сути всё было закончено ещё раньше. Но он сделал и не жалел.       Молчание длится недолго. Пока его дыхание не становится таким же ровным, как и в начале этого вечера.       Дазай без тени прежней учтивости. Вечер для них прошёл. Всё закончилось. — Тебе пора.       Наивные голубые глаза долго смотрят на него, изучают. Дазаю кажется, что она вот-вот расплачется или разозлится, как это бывало раньше.       Однако она лишь сладко потягивается и зевает, не прикрывая рот рукой. Умилительно наивно. Всё так же раздражает. — Поздно уже, а ещё моя сестра позвала к себе парня. Мы договорились не мешать друг другу сегодня.       И у него открывается рот в попытках возразить. Он обескуражен. Эта наивная и милая девушка заведомо знала, как проведёт вечер. В объятиях незнакомца, в холодной мягкой постели, в чужом доме.       Она в тысячу раз наивнее, чем он думал. Считает, что может задержаться подле него дольше других. Дазай такого не допустит. Ночь он проведёт в спокойном одиночестве и никак иначе. В одиночестве человек чувствует себя менее одиноким. Потому что это единственный спутник, которому можно всецело верить. — У нас ничего не выйдет, как ни старайся. Ты должна была это понимать, — Дазай хмурит брови, громко цокая языком. — А если я хочу? Буду шпионить за тобой, приходить и плакать под дверью, — звонко смеётся она и зарывается носом в подушку. — Может, я нафантазировала нам детей и долгую счастливую жизнь с двумя детьми и шпицем?       Дазай до боли стискивает зубы и улыбается в унисон с ней, хотя эта маска ему не идёт. Пропускает мимо ушей. Никогда не заставит себя задуматься об этом хоть секундой больше положенного.       Ничто в этом мире не может заполнить дыру в его душе. Он будет блуждать во тьме вечность, пока смерть наконец не удосужится встречи с ним.       И среди этих убеждений появляется она, которая трепетно перебирает его волосы и не лезет смущённая под одеяло. Будто всё так и должно быть. Он был бы готов смириться с её присутствием, но никогда этого не сделает. — Квартира съёмная, так что завтра здесь уже будут другие люди, — цинично отвечает Дазай, не убирая её руки от себя, в то время как она поглаживает его щёку. — Мы никогда больше не увидимся.       А та только хмыкает, ни капли не дуясь от обиды. У неё зацелованные, вспухшие губы, которые она вытягивает и игриво целует его в лоб, убирая последнюю мешающую прядку. — Я готовлю отличную яичницу, — она поворачивается к нему полу боком, опускает взмокший лоб ему на грудь. — Поквитаемся утром, я устала.       Дазай не может пошевелиться. Не способен, как не заставляет себя. Тело парализовывает в один миг, и даже дышать становится тяжело, потому что эта наивная «она» совсем рядом, сопит у сердца.       Уверен, что она слышит, как оно бьётся. Удар за ударом контролирует их, может, даже считает.       Проходит немного времени, на часах два. Ночь успела незаметно пробраться в пустую, некогда неживую квартиру и накрыть мраком каждый уголок. А она мирно сопит. Беззащитная и не печалящаяся ни о чём.       И Дазай пробует в этой густой черноте, осторожно, чтобы никто не заметил, слегка приобнять её. Ничего схожего с обычными объятиями он не испытывает, только полную растерянность. Тихонько гладит по плечу и одёргивает себя сразу же.       Он думает, что не сможет уснуть рядом с ней.       Но её сопение имеет какой-то чудодейственное свойство.       И глаза сами слипаются.       Утром Дазай просыпается, с тенью страха подмечая, что вокруг него никого. Обычно его сон чуток, но в этот раз он даже не услышал, как она встала.       Из кухни доносится приятный аромат чего-то съестного, спросонья не сразу поймёшь, но Дазай позволяет себе ещё пару минут полежать в мягкой постели, глядя на пустующую вторую половину, где от неё только скомканная белая простынь.       Дазай уже знает, что его ждёт, как только он окажется на кухне. Наивная она будет ждать его с чашкой чая и делать вид, будто они знакомы уже сотню лет. И ему придётся доходчиво объяснять, что он совершенно не тот человек, в котором можно найти утешение.       Его душа прогнила насквозь, а у неё — ярко цвела.       Она красива, потому что отличается от него самого. В ней нет места лжи и притворства. Её слова и поступки — результат нечта стихийного, не подвластного обычным законам.       Вспоминая её, Дазай неожиданно для себя решает, что, как бы жестоко это ни было с его стороны, он позволит себе второе свидание. Ради забавы и шутки ради. Ему не нужны отношения, он и сам это прекрасно понимает, но побыть с такой наивной «ней» иногда необходимо, как воздух.       Жалеет ли он её? Ни капли. В конце концов, её наивность втопчут в землю, без зазрения совести, так почему это должен быть кто-то другой?       Попутно натягивает скомканные брюки, оставляя ремень не застёгнутым, и потирает сонные глаза. Проходит на кухню и упирается взглядом в стол.       Полупрозрачная сонная пелена спадает с глаз.       Оглядывается и понимает, что вокруг нет ни длинного платья, ни чёрных босоножек. Кроме цветочного парфюма, слабого и едва слышимого, ничего и не осталось. Словно всё было плодом его разыгравшегося воображения.       Но затем он снова смотрит на стол и слабо улыбается. Остывшая яичница с ярким желтком мирно покоится на тарелке. Всё-таки «она» реальна.       Дазай берёт вилку и лениво ковыряется в тарелке. Сначала зубчиками поддевает желток, чтобы тот некрасиво растёкся, а после и вовсе несёт к мусорке, так и не попробовав.       Возвращаясь, замечает, что под тарелкой всё это время был короткий листочек, вырванный из блокнотика. А на нём наспех написанный текст.

      «Когда я соглашалась на это свидание, отлично понимала, что оно будет последним.

      Я заглянула под бинты, кстати. Всегда хотела узнать сокровенный секрет какого-нибудь незнакомца. Я не разочарована, к слову.

                                                                        Прощай».

      И Дазай порывается окончательно стереть из памяти прошлый вечер, и одновременно с тем взгляд приковывается к собственным закрытым ото всех запястьям. Берёт записку в руки и комкает, сжимает в кулаке. Но почему-то не может пустить её вслед за яичницей. Мятую бумажку оставляет, так и не развернув, кидает в карман брюк.       Ему не грустно, что всё так внезапно кончилось. Лёгкий укол в груди чувствуется лишь при мысли, что он в последний момент таки надумал изменить свои планы.       И Дазай вдруг понимает, в чём проблема. Он не знал. Каждый раз предполагал, но наивная «она» поступала наперекор его догадкам, тем самым оставляя надолго отпечаток в его памяти, который не вывести ничем, кроме как временем.       Отпечаток наивной её.       Он клянётся, что будет думать о ней ровно до семи-тридцати, а после натянет маску арлекина и пойдёт доставать Куникиду привычными глупостями. Вышвырнет вчерашний вечер из памяти.       И не вспомнит больше о единственном человеке на этом свете, который знает его секрет.       Ленты бинтов достают пола.       Он может её отыскать при желании.       Но никогда так не поступит.              Потому что она такая же как все остальные.