прель под рёбрами

феликс ловит снежинки. без шапки, в тонкой куртке, которая напоминает зимнюю только по надписи на бирке. зато огромный мягкий тёмно-синий шарф обнимает его каждой ниточкой. или душит. феликс пока не разобрался. он не знает сколько уже стоит вот так, в тёмный-тёмный вечер под фонарным столбом и в ожидании. мысли бесшумно крадут реальность и остаются незамеченными. феликс ловит снежинки и скучает по лету. солнечный мальчик. он выглядит так, будто одуванчик по чьей-то шутливой ошибке зацвёл зимой. окоченевший и бледный, но почему-то всё ещё живой. думается, что белые хлопья похожи на звёзды, сыпящиеся с небес. как в ту тёплую ночь, когда они с хёнджином собирали вшитые в небо блёстки в карманы. видимо, просыпали немного феликсу на щёки. — можно ли накопить на жизнь, собирая звёзды? — хёнджин разлагался в траве и вытягивал руки вверх, пытаясь ухватить космическую пыль. феликс гнил рядом, почти касаясь щекой его виска. а правда, можно ли? — не знаю, но попробовать стоит. хёнджин накопил слишком мало. у него лишь пара родинок, а у ликса целые созвездия веснушек. хван называл его маленькой звёздочкой и говорил, что они волшебные. что феликс волшебный. холод протыкает лёгкие, иглы вонзаются в шею то ли из-за мороза, то ли из-за прели где-то под рёбрами. одеревеневшие пальцы и остекленевшие запястья отказываются сгибаться, будто и не его вовсе. ещё снежинки напоминают стружку от белого карандаша. хёнджин выводил им блики на почти законченных рисунках. будто кто-то сверху собирается творить и вытворять. как в тот серый, но тёплый день. августовский вроде. хван решил нарисовать ликса, когда они завернули на пшеничное поле, недалеко от их «логова на лето». хёнджин всегда ходил в тёмном, таскал с собой блокнот и карандаши, а ещё в тот день разодрал коленку. красное сочилось из-под кожи и выглядело неестественно. феликсу тогда подумалось, что его кровь должна быть белой. боги, хёнджин рисовал его из раза в раз, явно пытаясь вырезать на глазных яблоках и впечатать в память. не помнить и не видеть никого больше. а феликс не понимал, смеялся как июньский ветерок, видел и помнил за двоих. мороз колет нос, высунутый из-под шарфа. ликс глубоко вдыхает лёд, глотает снег, выдыхает летний туман. у него по-другому не бывает. взгляд снова опрокидывается на фонарь и влетающие из пустоты в свет снежинки. они снова напоминают. теперь бисер. как тот, что был у него на запястье, только почему-то пушистый. хёнджин делал для них браслеты, часто нелепые и от этого чудесатые, а феликс любил светить оголёнными руками. в прямом смысле, особенно под летним солнцем, когда кажется, что конечности разрываются от света, протекающего по артериям вместе с кровью и нежностью. последнее было молочным и необходимым больше, чем здоровое сердце. феликс не раз прибегал к хёнджину в слезах, похожий на провинившегося щенка, сжимающий в кулаках каждую из бусин, недавно обрамлявших запястье. парные браслеты выдавались за амулеты, сделанные маленьким шаманом. светлый, цвета воска с ромашкой и тёмно-синий, напоминавший зимнее небо или океанскую глубину. на обоих затесались подвески-глаза. феликс дышит на руки и сильнее натягивает торчащий из-под куртки свитер на пальцы. амулеты заменены кольцами. под рёбрами холодно и пусто, как в брюхе у духа. снежинки похожи на светлячков. в одну из июльских ночей они разлетались перед ним с хёнджином также, как сейчас воспоминания. феликс чувствует руку, тормошащую снежную шапку на его волосах, внезапную тяжесть на плече и тёплое дыхание рядом со щекой. — прости, что так долго,— джисон заглядывает в лицо и мерещится, что его улыбка такая же тёплая, как и дыхание. — скучаешь? — скучаю. хан целует в щёку. или кусает. феликс пока не разобрался. — ты опять без шапки, — он такой же. солнечный. — пойдём домой, лучик. будем согревать тебя чаем с ромашкой. ликс позволяет джисону утащить себя за руку-ледышку и любовно скалится. а хёнджин предпочитает зиму. феликсу думается, что под землёй так же холодно и сонно. столько лет прошло.