Капище

            XII век. — Любавка, подь сюды! В птичий гомон и хрюканье свиней вклинился грубоватый женский голос, обращая на себя внимание тонкостаннной девушки. Отставив ведро из-под помоев, прежде вывалив содержимое в корыто свиньям, Любава, так звали молодую девицу, со вздохом повернулась на зов. Не доходя до загона с живностью, стояла дородная баба. Обряженная в расшитую разноцветной нитью рубаху и в ярко-синюю понёву в красную полоску по поясу и подолу. Голову украшала кичка с красными помпонами на висках. Волосом баба была рыжа, как лисица, с редкими рыжими бровями и с такими же рыжими, и жидкими ресницами. Нос картошкой, ускогубая и широколицая. Уперев руки в круглые бока и кривя губы, баба недовольно смотрела своими маленькими блёклыми глазками на девушку, постукивая ногой обутой в сапожок. — Бросай тут всё! Бери коромысло и айда по воду. Батька в бане хочет попариться. — Ну, я ж ещё птицам не додала… — Любавка! Слушай мать и не перечь! Сказано, бери и делом займись! — развернулась и пошла к дому, покачивая боками. Любава обвела огромное подворье взглядом, кинула взор на двухэтажный терем… Самый лучший, надо сказать, терем на всё поселение, с резными ставнями, наличниками, коньком и окрашенный в яркие краски. Также бросила мельком взгляд на двух младших братьев погодков 16 и 17 лет, что сидели на лавке под окнами дома, нагло лыбясь и лузгая семечки из подсолнухов. Наряженных в красивые рубахи подпоясанные, вышитые красной нитью, в добротных портках и обутые в красные сафьянывые сапоги, будто на ярмарку собрались. Любава старшая, восемнадцать годков ей уже — невеста. Но в отчем доме ей от черновой работы продыху не было. Будто и вовсе она им чужая. Но нет же, люди сказывали, что родная. Когда родители в это поселение перебрались, мать как раз была уже на сносях, здесь и родила девку. Только вот не была Любава похожа не на мать, не на отца. Батя был как и мать рыхлый телом и такой же рыжей масти, и младшие братья были копией родителей. Откуда ж она такая уродилася, ни на кого не похожая? Почему пацанов наряжают, а девку в чёрном теле держат? Мальцы напомажутся, нарядятся и сидят день деньской на лавке, то семки лузгают, то на балалайке дрынькают. А то и вовсе на перине, брошенной под забор, валяются. Злорадствуют и хохочут над Любавой. Злые и лодыри. А тятька с матушкой только улыбаются им и кусок получше за столом выделяют. Вот почему так?! Спросить бы, да не хочется хворостиной получить по спине. Уже получала, знает. Вот и молчит Любава, да дела тихонько делает. То животину обхаживает, коров да коз доит, в огороде, за водой и стиркой крутится. Повздыхала Любавушка, высыпала ячмень с подола птицам, стряхнула мусор и пошла, как была босоногой, по воду. Благо речка близёхонько. Идёт лёгкой поступью, ладная, тонкая и стройная фигурой. На плечи хрупкие коромысло положила и вёдрами пустыми покачивает в такт шагу. Ликом краше девки среди однолеток нет во всей округе! Волосом бела, как лебяжий пух, а сама черноброва и черноока и губы ярче той ягоды малины. Коса толстенная, серебром на солнце светится, опускается ниже ягодиц, извивается по спине из стороны в сторону. Голова украшена шитым обручем, чтобы волос не выбивался, а стан одет в рубаху простую до пят и полотняную серого цвета запону. Пусть и одета просто, но люди кто с завистью, а кто и с восхищением провожает взглядом красавицу Любавушку. Свернула Любава по тропке, споро семеня босыми ступнями с пригорка и сразу окунулась в щебет и смех. На мостках, целою гурьбой, сидели девчата и бабы, кто стирал, кто ноги в реке полоскал, весело брызгаясь в друг друга прохладной водой и заливисто смясь друг над другом с шутками да прибаутками. На улице стояла знойная жара, месяца разноцвета. — О, Любавушка, здоровьяца тебе! — приветливо замахали руками девки и бабы. — И вам всем не хворать! — также весело отозвалась Любава. — На гулянья солноворота собираешься? — спросила чернявая девица Любаву. — Собираюсь, как не пойти, солнышко родится! — засмеялась Любава и с завистью посмотрела на вплетённую ленту в косице у подружки. Как бы и ей хотелось тоже заплести ленту в свою косу… Любава тихонько вздохнула, улыбнулась и стала воду зачёрпывать в вёдра, да ставить полнёхинькие на мосток. — Любава, чёй-то ты за водой? — поинтересовалась соседка тётка Глаша, выжимая сполоснутый рушник. — Да, вот… тятя в баньке решил попариться… — Так вроде сёдня тритейник, даже не седьмица… чтоб в бане мыться… Гулянья в осьмицу… — рассуждала сама себе тётка Глаша. — А чёй-то ты воду таскаешь? А братья чаво, отлынивают? — Не знаю, тётка Глаша, завсегда я ношу. — Держат девку в суровости, как какого-то наёмного работника, не дело это… — цокнула языком ещё одна баба. — Меня не спрашивают. Ладно, пойду я, а то мамка заругается, что долго хожу. В обрат приду, ещё поболакаем, если тут будете. Присела, подхватила крючками коромысла вёдра и потихоньку пошла в горку. Пять раз так ходила Любава, на шестой мать сжалилась, разрешила донести воду с большого корыта, оставленную на солнце греться для стирки, но с условием, что натаскает сызнова. Длинный день близился к вечеру, пора было идти корову с телко́м встречать с пастбища. Споро обуваясь, Любава загорелась глазами, зарумянилась, шустро выскочила за ворота, только коса взметнулась в воздух. А уж на улице перешла в степенный шаг, чтобы особо не привлекать к себе внимание, потому что народ высыпал к калиткам, да воротам, тоже скотину встречать. Только Любава старалась уйти как можно дальше от своего двора, всё также блестя глазами. И вот показалось стадо, взбивая копытами пыль на дороге. «Му да му, бе да ме…» Овцы брели кучкой, отираясь устало боками, коровы с телка́ми, тёлками, да быками, тяжело ступали, обмахиваясь хвостами от роя мух и всякой кусачей дряни. Глаза у Любавы сверкнули, щёки обожгло румянцем, но она сразу опустила глаза долу и было от чего. За стадом шёл добрый молодец, неся кнут на плече и узелок в руке. Пастух парень видный, высокий ростом, широкоплечий. Глаза синевой отливают в густых тёмных ресницах, под чернявыми бровями вразлёт. Волосы шёлковыми тяжёлыми кольцами по плечам стелются. На загорелом лице белозубая улыбка светится, по всем статьям пригожий парень. — Здравствуй, Любавушка, Люба моя… — ласково и счастливо произнёс пастух. — Здравствуй, Ярославушка, сокол мой ясный… — тихо промолвила Любава. — Любавушка, прыгнешь со мной через костёр? — Прыгну. — А я венок твой поймаю! Ленты атласные тебе подарю, примешь? — Приму. — Значит люб я тебе, Любавушка? — Люб, мой ясный сокол. — прошептала счастливая Любава и спрятала лицо в ладонях. — Тогда жди после гуляний сватов, пойдёшь за меня? — Пойду, Ярославушка.

***

      Переделав утренние дела и получив, наконец, долгожданную передышку, Любава вбежала в свою светёлку и упала на колени перед скрыней. Нежно огладив, самолично вышитый, коврик, Любава бережно его сложила, сняла замо́к и откинула крышку сундука, который был накрыт этим ковриком. Из нутра разлился нежный запах мяты и горьковатый полыни. Огладив, уже содержимое сундука, Любава счастливо улыбнулась. Да, сундук был полон. В него сначало складывала посаг мать, а потом и она сама с момента, как исполнилось пятнадцать лет и Любава научилась женским премудростям и шить, и вязать, и вышивать. Был ещё больший скрын, в нём лежало прида́ное для почивальни и был сундук с утварью для готовки и другими нужными вещами в быту. Любава любовно и с трепетом достала новые сарафан и рубаху — это она оденет на праздник. Ещё раз счастливо вздохнула, с дрожью выпустив воздух улыбнулась: «Завтра… Завтра всё будет! Завтра при всех я одену венок на голову лю́бому! Ярославушка, сокол мой ясный…!» Тихонько засмеялась, подскочила на ноги и закружилась по светёлке, прижав к себе сарафан. — Любавка! Любава замерла в испуге и в торопях скинула свои вещи в сундук. Закрыла бесшумно крышку и кинула поверх коврик, потом увидела замок, сунула и его под крышку и выбежала на зов. — Что так долго телешься?! Дел полон рот, а ты прохлаждаешься! Что ты там забыла, у себя, средь бела дня?! — начала выговаривать мать. — Просто забежала, у оконца на лавке посидеть… на солнышке погреться… — виновато отозвалась Любава. — Тебе солнца мало?! Ходь дрова тогда в баню натаскай! — и уперев руки в бока ехидно добавила. — Авось согреешься… — Матушка, может трав нарвать и венков завтра наплести? — пропустила сарказм мимо себя Любава. — Отец не велел. Иди с глаз долой, делом займись! Любава поникла плечами, но делать нечего, пошла, а за спиной ворчание матери: «Солнышка ей мало, разтудыть её…» И загремела чугунами да плошками в бабьем углу. Что-то ещё бурчала, но Любава уже не слышала. Вышла за дверь, сбежала по крыльцу и направилась к дровнице.       За час управилась, натаскала в предбанник под самый потолок поленьев. Вышла и присела на лавку, под стеночку баньки, передохнуть. Бросила завистливый и одновременно брезгливый взгляд на братьев. Те валялись на перине и дрыхли. — Любавка! Что расселась? Отец с работниками из поля сейчас будет и ты поворачивайся! Чтоб отец не видел, что ты лодырничаешь! Дел нет? «Как же нет… Вон их сколько, а нет так найдут.» — подумалось девушке, устало вставшей на ноги. А за спиной уже ласково, но не ей: — Ивашка, Митька! Идите квасу попейте, а то умле́ете на солнцепёке!       Вот так закатился ещё один день. К вечеру пошёл дождь, укоротив рабочие заботы у всего поселения, загнав и люд, и скотину под крыши. Любава намаевшись до ломаты во всём теле, засыпала с улыбкой на лице. Под закрытыми ве́ками мелькали картинки и самая яркая, где Ярослав смотрел ей ласково в глаза и шептал, только слышно для неё: «Любавушка, лю́ба моя…» — погружая её с улыбкой в глубокий сон.

***

      Утро встретило проливным дождём, что в принципе было ожидаемо. Солнце жарило, как в пекле, две недели, вот и итог — ливень. Любава с тоской приподняла голову с подушки и выглянула в оконце, что было прямо у её ложа. Сложила ладошки вместе, приставила к лицу, зажмурила глаза и зашептала: — Ярило, миленький, выгляни, разгони тучи… Ярило прогони тучи, прогони, миленький… В доме, что-то громыхнуло, заставив девушку вздрогнуть и оторваться от своей не хитрой молитвы. Над головой загремело, заскрежетало… Любава вскинул взгляд на потолок… «Будто лавки двигают…» — пришло ей на ум сравнение. Потом раздался топот ног по ступенькам и вопли в две лужёные глотки «маманя-я, жрать хоти-им…!» — братья проснулись, видать оголодали за ночь, в праведных трудах: пуская слюни и вонючий воздух. — Тьфу…! — в сердцах сплюнула Любава. Откинула одеяло, спустила ноги на пол и, от души, потянулась, вскинув руки к верху и прогибаясь в спине. Потом поёжилась от утренней сырости, потерла руками плечи, сопровождая свои действия набором звуков «бр-р-р», натянула носки, откинула косу на спину… Пора приводить себя в порядок — день наступил.       Мать гремела посудой в бабьем углу, туда и пошла Любава, чтобы помочь накрыть на стол. — А-а-а… выползла лежебока, на́-ка неси на стол в трапезную. — пробубнила, как всегда не довольная, мать и сунула Любаве в руки чугунок с турецкой кашей. Пока Любава носила на стол снедь, с улицы в дом зашли батраки во главе с отцом и стали рассаживаться на лавки за столом. Мать разломила каравай и выделила всем по куску. Мужики вославили богов и приступили к трапезе. Мяли всё подряд: варёное мясо, сало, редьку, репу, мочёные яблоки, квашеную капусту, гороховую кашу, калачи, пирожки с горохом, даже медовый хлеб с яблочным повидлом. — Ешьте, ешьте мужики. Кто хорошо ест, тот хорошо работает. — поучал отец работников, надо сказать, за каждой трапезой. — Увага Володимир, разреши слово молвить? — заговорил один из батраков. — Ну, молви. — кивнул головой хозяин Володимир, отец семейства, огладив свою рыжую бороду. — Туточки на медне, знающий люд говаривал, что придётся два налога платить и Новгороду, и Киеву. Ты чаво слыхал про енто? — Пущай княже меж собой глотки рвут, авось, чаво и порешают, ежели успеют. На ярмарке прошёл слух, что басурманы войском на Русь идут. Тартарары́, во! Это страшнее. — Угу, угу… увага. Слыхали, слыхали… — подтвердил второй батрак. — Тока я слыхал, что кличут их миго какое-то. — А ещё, люд болакает, что они стариков ничтожают, а молодняк, в рабство угоняют. И девок, и парней. Как думаешь, увага Володимир, до нас дойдут? — Всё можа быть… — покачал головой отец и так странно, и страшно глянул на Любаву, аж мороз у девки по коже прошёл. — Можа и пойдут, тока до нас им ходу нет. Защиту поставлю, а вы мне в правом деле в помощь! — Мы за тебя, увага, хоть в огонь, хоть в воду, батюшка Володимир! — заверили работники в своей верности. — Батька, а какая защита? — влез Ивашка, меньшой сын. — Цыц! — стукнул ладонью по столу отец. — Мал ешшо влезать куда за малолетством ходу нет! — и опять на Любаву зырк. — Всему своё время сыны. Уразумели? — Уразумели, уразумели… — хором промямляли сыновья и с обиженными мордами уткнулись в еду. — То-то ж. — и уже едокам наёмным. — Ну, чаво мужики, требух набили, можа и за работёнку. Во́на и погода разгулялась. Благодарствую тебе мать, за харчи отменные. — сказал отец кладя ложку на стол, а за ним и батраки потянулись: благодарствуем… благодарствуем… Так толпой и пошли на выход. — Слых, жёна? — обернула на пороге Володимир. — Ась? — расплылась в улыбке мать. — Ты на вечёр приготовь, гулять будем со всем людом. — Усё сделаю, будь покоен, Володимир. — Ну, до вечера.

***

      Накрутившись за день по дому, помогая матери, Любава и не заметила, что дело к вечеру. Мать, даже странно, первый раз заставила братьев за скотиной поухаживать, те пытались отбрыкнуться, но мать их быстро усмирила, подзатыльниками. Последние особо вкусно легли на сердце Любаве, не всё же ей огребать. «Прямо чудо чудное!» Подумалось девушке, когда шла доить корову, от дойки никто её не освободил. «Эх…»       Опосля нарядные и пригожие, с полными корзинами еды, всем семейством, вместе с батраками да бабами ихнеми, да детьми, пошли на луг к капищу. Идёт Любава и по сторонам смотрит. Заборы, ворота, двери домов, окна, даже скотина с котами и собаками цветами украшены. Поселение расцвело буйством красок. Один их дом стоит не украшенный, а всё потому, что отец запретил. Странный он.       Пришли на луг, а там народищу-у-у… уйма собралось! Поставленные столы ломились от разнообразия яств. Детишки бегали, играли в салки… Народ веселился во всю свою широту русской души.