Разрушение

Люмин угасает. Нет, не так, – ворочает головой Чжунли, путаясь в мыслях, – уже давно угасла. Эта звезда держится лишь из упрямства, безграничного и всепоглощающего. Под её туфлями – разрушенный танцевальный зал стёртого из всех миров королевства, над головой – фальшивое небо, руку об руку – очередной человек, которого она потеряет навсегда, стоит единожды выйти за границы Тейвата. Её терпение перемолото в звёздную пыль, оседающую в воздухе, желание жить надломно хрипит из последних сил вот уже несколько сотен лет, её глаза – бездонные омуты, подойдёшь ближе – тебя утопят в них. Отчаянье и необычайно странное смирение-отрицание могут ужиться там, настоявшись за тысячелетия и оседая на языке терпкой вяжущей горечью. Из лопаток Люмин выглядывают обрубки крыльев – светящиеся изнутри, длинные, мощные, на удивление совсем неживые. Чжунли хочет прикоснуться, пропустить сквозь пальцы золотистые пряди, обвести подушечкой пальца острый подбородок и сделать много чего ещё, но сдерживается, натыкаясь на странную мольбу в глазах. Люмин будто просит: «Давай. Сделай это. Я не хочу привязываться. Дай мне повод порвать. Это слишком странное ощущение», основания крыльев мелко подрагивают, а сломленный меч света в руке чуть сияет тусклым-тусклым свечением. Она сознаёт, что выглядит жалко. Но у Люмин уже нет сил. Ей глубоко это безразлично. Она прожила столько, что и не сосчитаешь. Её гордость жизнь стоптала с землёй, её принципы выдрали с корнями, её смыслы перевернули с ног на голову, её оставили одну, без моральных ориентиров в междумирье, где каждый шаг может стать последним. Люмин уже пресытилась подобной жизнью скитальца, не имеющей ни смысла, ни цены. Пресытилась настолько, что готова сдаться. Но Чжунли в последний момент хватает её за запястье, удерживая от падения в пропасть. Он не даст своей звезде погаснуть и в предсмертной агонии шептаться с другими звёздами. Он не позволит Люмин осесть на его руках звёздной пылью. Его терпение не изломано, в нём не наблюдается выворачивания наизнанку или стёртости в порошок, его гордость не сломана в каждом месте по нескольку тысяч раз, его принципы непоколебимы и вечны как горы, среди которых он живёт, его жизнь определённо трепала, но он всё ещё не теряет веры в неё. Поэтому Люмин тянется к нему, хватается за его руку. В глазах теплится огонёк надежды и тихой зависти. Да, она определённо завидует. И его желанию жить, и его спокойствию, и его неосведомлённости, и безопасности, которая его окружает, и его фальшивому небу над головой, и надломанной, но не согнувшейся душе. Она завидует. И это заставляет её лететь к нему как мотылёк летит к свече. Ей безразлично, даже если она сгорит. Остаток жизни ей хочется провести с тем, похожим на кого она так хотела когда-то стать. К чёрту. Люмин ходит неприкаянной тенью, её юбки шелестят, отдавая иным запахом, запахом свободы и смерти, запахом скованности и бессмертия, запахом звёзд. Запахом путешествий, морозных зимних ветров, хрустальной чистого горного ручья, подтянутым туманом оголевшим лесом, пахнет чем-то странным, какой-то неизвестной цивилизацией – её обломками. От неё отдаёт пылью и горечью лишений, безграничной стойкостью и нескрываемым безразличием. В её глазах хроническая усталость. И эта Люмин, приходя к Чжунли, впервые за бесконечно долгое время встречает искренний, добрый и незапятнанный интерес к своей персоне. Жалость, но не давящую, переплетающуюся с желанием помочь. Да, действительно к чёрту. Она заслужила передышку. Ведь кто бы что ни говорил, а Чжунли был идеальной тихой гаванью для неё – заботливый, спокойный, уверенный, действительно понимающий. Они часами могли сидеть у пруда с лотосами, разговаривая. Люмин могла приобнажить свою душу, выговорится хоть сколько то, Чжунли же был очень благодарным слушателем и делал то же в ответ. Понимая всю свою ничтожность и осознание скорой разлуки, они всё равно предпочли побыть вместе, закрывая на это глаза. Да. Рядом друг с другом им действительно хотелось быть летящими на смерть мотыльками.