Разрушение

Время несётся невыносимо быстро. Дни идут, тянутся иногда невыносимо болезненно, давя на рассудок стуком стрелки в часах. Год сменяет другой, и с течением месяцев Осаму прекращает удивляться кошмарам и паническим атакам. Он постукивает пальцами по крышке горячего кофе. Шли годы, но от зависимостей врач так и не сумел избавиться: к кофеину, как оказалось, прибавился и никотин. Сакуноске, сам того не замечая, поспособствовал привычке Осаму скупать хорошие сигареты. Хирург не обращал внимания на осуждающий взгляд коллег — его здоровье, ему же разбираться с последствиями. Его дом пустел с каждым годом. Смерть отца навлекла череду непредсказуемых событий, о которых Осаму старается не вспоминать лишний раз, но уход из жизни Кое оставил не менее болезненный след. Мать умерла спокойно, будто предчувствуя свой конец. Ей, казалось, было не так уж много лет, но в этом мире ее миссия была завершена. Осаму и сам это понимал, он чувствовал, что ей пора отправляться в другой путь. Осаму все ещё помнит ее взгляд, как она сжимала его руку, что-то шепча, но что — мужчина не разобрал. Печаль и горечь утраты охватывали его, но жизнь продолжалась. Он чувствовал, что смерть — тоже неотъемлемая часть жизненного цикла. Изредка посещая кладбище, Осаму оставлял букет цветов. Мать не снилась ему, как и отец, но в некоторые дни ему вдруг становилось необходимо приехать, увидеть то, что было его семьей, частично, хотя бы наполовину. Осаму сидел напротив каменных оград, рассматривая сложенные букеты. Его взгляд бродил по кладбищу, и всегда упирался в место под большим деревом. Одинокая могила из темного камня располагалась в корнях, укрываясь тенью могучих веток и листьев. Осаму подходил к ней осторожно, будто опасаясь, что воспоминание может ожить — вылезти наружу. Высеченное на двух языках имя, покрытое слоем пыли и тяжелым грузом времени. На могиле почти не было никаких других опознавательных знаков, даже фотографии. Лишь небольшая каменная плита, говорящая о предварительном кремировании усопшего. Достоевский снился ему почти каждую ночь после пожара. Языки пламени, его выражение лица, напоминающее смесь отчаяния и непередаваемой боли, сменяющееся на злобную ухмылку. Осаму боялся засыпать, но кошмары пропадают со временем, а воспоминания стираются. Осаму сделал все, чтобы почти ничего не напоминало о том дне, когда он услышал хриплое, ускользающее из обугленных рук: — Но я же люблю тебя… Тихий голос намертво запечатлелся в памяти. Одасаку приходилось неоднократно напоминать Осаму о возможной и желательной терапии, но тот отказывался. Самое страшное началось спустя долгие полгода после смерти друга. Алкоголь. Осаму пил беспробудно, почти каждый день начиная с небольшой стопки, а вечер заканчивая бутылкой красного сухого. Медленно, но верно идя по стопам Огая. Он так же, как и отец, возвращался домой, пил, оставался совершенно один. От похмелья он почти не страдал, но тяжело переносил трезвое состояние. Алкоголь не способствовал улучшению, но временно отвлекал его. Казалось, спиртное помогало смотреть на некоторые вещи трезвым взглядом. Он почти не брался за операции. Его максимум — консультация пациентов. Алкоголизм первым был замечен Сакуноске, заставившим двадцати девятилетнего переехать к себе на какое-то время, настояв на терапии. Осаму сопротивлялся до последнего. Оставшись сиротой, лишившись друга (парня, любовника, врага в одном лице), едва не погибнув в пожаре он чувствовал, что все накопленное кипит в нем ядом. Пришла пора избавляться от всего этого. Боль была отвратительной, на каждом сеансе ему приходилось выворачиваться наизнанку. Выпотрошив часть души, он ждал следующего приема. Постепенно гноящиеся раны стали болеть, но теперь в них не было такого количества яда и отравы, как раньше. Осаму не становилось легче, ему никогда уже не будет так хорошо, как в годы детства, то есть, до встречи с Достоевским. Осаму чувствовал, что все постепенно встает на свои места. Он нашел в себе силы убраться в кабинете отца и в комнате матери, пришлось заниматься устройством дома самостоятельно. Однако было по-прежнему одиноко и тоскливо. Куча пустых комнат, звенящая тишина. Осаму чувствовал, что снова сходил с ума. Тишину и покой нарушил один звонок с знакомого номера. Накахара сообщал, что приезжает снова в Токио, и на этот раз, кажется, навсегда. Осаму был рад видеть знакомое лицо в таком пустом и тяжелом городе, в шутку даже предложил остановиться у себя, мол, все равно от тут, как принцесса в башне. И Чуя согласился. Никто не знал, каково это — спустя столько лет разлуки видеть Накахару, с отросшими рыжими волосами, такого же низкого роста и с такой же манерой поведения. С возрастом он ни капли не изменился. Разве что учёба в медицинском и в ординатуре попортила ему нервы и он вынужден был пить успокоительные и что-то от сердца. Осаму начал жить с кем-то, несмотря на то, что уживаться с бывшим соседом по общежитию в его планы не входило. Совместная жизнь шла трудно, но куда проще, чем в университете. Взрослые люди, работающие, но в глубине души оба — те же дети. Чуя все так же, как и прежде, ненавидит смотреть реалити-шоу, ему нравятся боевики и классика вроде Интерстеллара. Он постоянно пьет кофе литрами, чем способствует развитию зависимости Осаму: зависимости от латте и…самого Накахары. Когда их чувства переросли во что-то большее — нельзя сказать. Казалось, так было всегда, но они никогда не говорили об этом, пока однажды утром не проснулись бок о бок, в окружении подушек, пустых бутылок и без одежды. Подобное уже было, несколько лет назад, в день рождения Накахары, в университете. Однако почти никто не вспоминал об этом — не было необходимости. Осаму первым смекнул, что это неплохой повод переселить Накахару к себе окончательно. Их отношения трудно было назвать здоровыми, но их споры, ссоры, драки подушками и поварешками больше вызывали смех, чем серьёзные обиды. Чуя возвращал его в жизнь, в детство, дарил своим присутствием то, что называется счастьем. Ему почти тридцать, как и его парню. За год совместной жизни они наживают неплохой капитал, у них обоих, несмотря на вечные споры и ругань, идет прогресс в работе. Осаму чаще выступает на конференциях, продолжая открывать филиалы клиники по всей стране. Накахара работает в Токио, и когда его впервые зовут в командировку в США, он берет два билета: себе и своему надоедливому парню с ужасным чувством юмора и выше на три головы. Чуя любит, и ему нравится, что они любят друг друга по-особенному. Их пара выделяется, и они делают это, как умеют, искренно, без лишнего пафоса и показухи. Осаму чувствует, что способен на любовь именно благодаря Чуе. Им уже тридцать три, их совместная жизнь разбавляется появлением ещё одного члена семьи: Чуя подобрал щенка. Теперь их трое, и Осаму нужно кормить два голодных рта, учитывая, что он терпеть не может возиться с плитой. Смешной и неуклюжий белый комок носился по всему огромному дому, тявкая и издавая скулящие звуки, когда Чуя уходил пораньше в стоматологическую клинику. Имя придумать оказалось сложнее. — Почему ты смотришь имена в этих дурацких сборниках? — Потому что я не хочу называть собаку скумбрия. — А я не желаю, чтобы его звали слизняк, понял? Эти споры никогда не заканчивались. Они играли в камень-ножницы-бумага, бросали монетку, перерыли все сайты и даже обзвонили старых знакомых, но кличку так и не придумали. Пока Чуя однажды не обнаружил, отвозя питомца в клинику, что это, оказывается, девочка. Раньше как-то не доводилось интересоваться. Собака смотрела на своих хозяев преданными большими карими глазами. Безымянная уже подрастала, и пора было придумывать ей имя для документов. Случайно обратив внимание на книжные полки, взгляд Осаму цепляется за корешок рандомной книги. Чуя подталкивает его к идее открыть случайную страницу и выбрать имя героя, находящегося ближе всего к выбранной случайным образом строке. — Элис! — Ну наконец-то… Член семьи получила имя. Однако, семьей их все ещё было трудно называть. Им тридцать четыре и Осаму, проснувшись утром, поворачивает голову к Чуе, чтобы по привычке оставить поцелуй. Спать с кем-то в одной кровати ещё несколько лет назад казалось ему чистым безумием. Рассматривая лица друг друга, нежно оглаживая пальцами румяные ото сна щеки, они с особой нежностью, не свойственной им в обычное время дня, смотрят друг на друга. Осаму чувствует, что Чуя — больше, чем просто человек. Это — награда, это — его жизнь, новая, без преступности, насилия и тревоги. Чуя — это запах выпечки по утрам, его смех во время очередной перепалки, заспанный и недовольный взгляд. Чуя — это упертость, жизненная сила, которой он заражает Осаму. Чуя — это самые яркие чувства, заключенные в его имени и фамилии.

Выходи за меня.

С этих слов зарождается крепкое, намертво сплетенное счастье, которое они поделят на двоих. Это — любовь без боли, разрушения и смерти. Это чувство чище неба над их головами, это чувство ярче летнего солнца в день их свадьбы. А ярче может быть только улыбка на лице Осаму, когда Чуя с гордостью обменивается кольцами и обнаруживает, что кольцо Осаму уж больно велико. Ярче только улыбка Чуи, когда он видит, как Осаму смотрит на него, и он готов отдать все, чтобы остаться рядом с ним навсегда. В их мыслях вращается множество совместных воспоминаний, но всплывает одно единственное слово: любовь. В день свадьбы шумно, несмотря на то, что гостей не так много. Банкет остаётся воспоминаниями на фотопленке, которую принёс Ширасе, и часть фотокарточек позже раздала Йосано. Лишь одинокая тень, стоящая вдалеке под деревом, следила за торжеством, и этот яркий свет, исходящий от Осаму, казался ей самым прекрасным явлением на свете.