Двадцать пятый час

      Десятый год. Побеги, битвы. Битвы, смерти. Смерти, побеги. Одна сторона сменяет другую. Один смысл меняет другой. Истины сменяются, как пары боевых перчаток. Кто-то помнит, за что мы бьемся? А за что бьются они? Один лидер. Второй лидер. Нет, этот — кажется, уже десятый или около того. Кажется, сейчас лидер — я.              Волан-де-Морт умер девять лет назад в битве за Хогвартс. Первая победа Ордена. Гарри Поттер погиб в перестрелке в Суррее пять лет назад. Третья победа Пожирателей. Сейчас, на сколько помню, счет сравнялся. Хотя, его кто-то еще ведет?              Шрамы, раны, метки, травмы. Диверсии, битвы, планы, провалы. Триумфы, победы, смех, огневиски. Поражения, лекари, крики и… все тот же огневиски.              Зачем я веду за собой людей? А она?              Тридцать первое декабря. Кажется, две тысячи восьмой. Нужно будет попросить Дина Томаса принести новый магловский календарь. Дин Томас? Он — Пожиратель? Вроде бы, да. Я помню, что он уже в третий раз меняет сторону. Не запутаться бы. А я за кого? Нет, я против Грейнджер.              А она сейчас в Ордене или Пожиратель? На прошлой неделе мы столкнулись в Лютном переулке. Она спрашивала про поставки мандрагоры. Я искал остатки крыльев златоглазок. Зачем мне оборотное? Я уже не помню. И не помню, за кого она сейчас. Черт, она же глава Ордена Феникса, значит, мы все-таки, враги.              Завтра битва за Министерство. Пятая? Нет, пятую мы проиграли, а во время шестой я лежал в Мунго после того, как мне кинули сектумсемпрой в глаз. Вид у меня теперь, конечно, чудовищный. Повязка не скрывает и половину уродливого шрама, закрывая только опустевшую глазницу. А кому сейчас принадлежит Мунго? Не важно. Число семь у маглов считается магическим. Оно поможет мне или им?              На часах одиннадцать пятьдесят девять. Еще минута, и наступит две тысячи девятый. Одиннадцатый год войны. Завтра битва за Министерство.              В кабинет влетает Долгопупс. Он тоже на стороне Пожирателей? Он же был за Орден во время битвы в Хэмпшире…              Клонит в сон. Стараюсь смотреть на Невилла властно, я, кажется, главный Пожиратель. Я никогда не чувствовал подобного помутнения рассудка. Даже во время ранения в глаз. Все плывет. Долгопупс смотрит на меня растерянно. Я теряю сознание?              Взгляд притягивает стрелка часов. Десять секунд.              — Повелитель, — кланяется Долгопупс.              Пять секунд.              — Мы празднуем, — киваю головой.              Две секунды.              Одна.              Долгопупс замирает в своей скрюченной в унизительном поклоне позе. Секундная стрелка дергается в сторону полуночи, но часовая оказывается на одиннадцати. Морок спадает. Я вижу и чувствую ясно.              Пелена спадет с моего глаза, а мир, который вот уже десять лет был будто черно-белым, приобретает краски. На маске Долгопупса, которую он держит в руках, оказывается, золотой орнамент. Мой стол сделан из красного дерева. Портьеры темно-зеленые с серебристыми кистями, которые покрылись заметным слоем пыли, от чего они не блестят.              Циферблат фамильных часов представляет собой фрагмент картины. Такой же, как висит на стене. Рыцарь в доспехах восседает на лошади, вонзая копье в ряженного в цветной шутовской костюм гоблина. Безвкусица. Кажется, что не хватает воздуха, но одновременно хочется курить, лишая себя кислорода еще больше. Выхожу в длинный коридор, полный застывших людей в черных мантиях Пожирателей. Они не движутся, не дышат, не живут. Все кажется ярким сном, какой бывает от наркотических зелий, который в Мунго дают для облегчения последних минут. Однажды я был там, на краю жизни.              Выбегаю из поместья, оказываясь посреди заснеженного лабиринта, который разросся за десять лет до состояния густого непролазного леса. Трансгрессирую с крыльца. И только, когда ботинки коснулись набережной Темзы, я понимаю, что моими мыслями будто руковожу не я. Часы, возвышающиеся справа от меня на башне Биг-Бена, показывают одиннадцать ноль пять. Зачем мне понадобилось оказаться именно здесь?              Рядом раздался хлопок, от которого сердце упало в пятки. Выставляю палочку вперед, целясь в грудь Грейнджер, которая напугана не меньше меня. Надеюсь, что не выгляжу так же глупо.              — Что ты сделал, Малфой? — ее голос срывается, а палочка моей покойной тетки смотрит в мое лицо.              Хладнокровие. Стараюсь держаться.              — Значит, это не твои эксперименты с заклинаниями?              — И не твои? — кончик ее палочки опускается вниз.              — Зачем придумывать что-то новое, когда члены Ордена приносят все сами?              Убираю палочку в карман и скидываю с себя мантию, накрывая дрожащую от холода Грейнджер, которая оказалась здесь в одной легкой водолазке и кожаных брюках. Но даже ночью оказавшуюся скованной своей боевой кобурой, снабженной бутыльками с зельями и бомбами. Мы оказались в неловкой ситуации, нападать на испуганную, неспособную сражаться женщину вне боя — дурной тон. Я, все-таки, все еще Малфой.              Она смотрит с удивлением, но отводит глаза на часы.              — Значит, не показалось, — прошептала она, кутаясь в грубую шерсть.              — Одиннадцать десять, — констатирую я, пряча руки в карманы брюк.              — Нам зачем-то дали час, — мечтательно, оглядываясь по сторонам, будто ища подсказки, говорит Грейджер.              Я смеюсь. Не думал, что глава Ордена склонна верить в конспирологию.              — Нам дали? — сквозь смех спрашиваю я. — Кто? Ваш магловский Господь Бог?              — Есть другие идеи, почему мы вдвоем сейчас оказались здесь, в застывшем городе, где движутся только стрелки часов?              Я огляделся, пытаясь понять, что за чушь несет Грейнджер. И понимаю, что в этот раз правота за ней. Город замер вместе с людьми, транспортом, ветками кустов и застывшими в воздухе крупными хлопьями снега. Двигались только стрелки часов на башне. И Грейнджер, чьи зубы стучали в тягучей противоестественной тишине города.              Трясясь от холода, она отчаянно обхватила пальцами толстое древко палочки и наставила его на меня, закрыв глаза. Я знал, что она сделает. Но теперь мое время интеллектуального превосходства. Не выйдет.              — Авада Кедавра, — отчаянно прокричала она, но я продолжал стоять перед ней с самодовольным видом.              Она испуганно вытаращила глаза на палочку, которая тряслась в ее руках.              — Ну, хочешь, я попробую? — посмеялся я, на что она молча помотала головой.              — Магия тоже замерла. Но как мы трансгрессировали?              Раз уж мы попали в такую ситуацию, я решил, что лучшее оружие в ней — демотивация противника. Психологическая игра и издевательство. Я подошел к ней ближе и, обхватив руками, сильнее закутал в мантию и начал растирать ее озябшее туловище руками.              — Ты хочешь два — один в пользу Пожирателей, или сама догадаешься?              — Часть заклинания. Заставить нас встретиться.              — Ты все еще самая умная гриффиндорка, — подбодрил ее я, слегка отстранив, чтобы посмотреть в застланные слезами глаза.              — А ты все еще самый умный слизеринец, — как будто под гипнозом проговорила она, переводя взгляд на мои, сомкнувшиеся в усмешке губы.              Я улыбаюсь, вновь прижимая ее к себе, пытаясь согреть.              — Раз уж мы лишены магии и не можем прямо здесь поубивать друг друга, то давай обменяемся чем-то полезным. Канун Нового года, все-таки. Жду подарок от Ордена.              Я сделал шаг назад и скрестил на груди руки, издевательски прожигая взглядом растерявшуюся Грейнджер, которая, не отрывая от меня глаза, начала ощупывать ремень, усыпанный мелкими колбочками. Отсчитав четвертую колбу, она с силой вытянула ее из тисков и передала мне. Я рассмотрел синеватое содержимое, с подозрением глядя на гриффиндорку.              — С этим дурацким шрамом ты похож на Сивого. Теперь твой подарок.              Она подперла одной рукой левый бок, а правую руку вытянула вперед. Я нащупал во внутреннем кармане флягу с огневиски и, сделав глоток, передал остаток ей.              — Остатки последней бутылки фамильного огневиски Блэков, — с гордостью сказал я.              — Малфой, ты издеваешься? — она села на поручень набережной, но, укутавшись в мою мантию, все-таки сделала щедрый глоток и пожала плечами. — Ну, хоть не умру от холода.              — Одиннадцать пятнадцать, а мы все еще не поняли, зачем мы здесь.              Глаза Грейнджер почти моментально собрались в кучку и игриво заблестели. Как же мало надо бравой главе Ордена.              — Вы все еще за чистоту крови? — ее язык слегка заплетался, я взял из ее рук флягу и сделал еще один глоток.              — Да, нет. Из чистокровных остались только Уизли, Долгопупс и я.              В алкоголе что-то было. Второй глоток дал легкое чувство эйфории и легкости, которую теперь чувствовал я тоже.              — А за что я? — она вцепилась пальцами в борт моего пиджака, а я накрыл их своей ладонью.              — За домовиков? — чуть икнул я, сев рядом.              Мы уставились вперед, глядя на заснеженную мостовую. Спустя пару секунд Гермиона вышла из оцепенения, уставившись на мой шрам.              — Это я тебя так? — ее огрубевшие пальцы скользнули вдоль криво зашитой линии, которая глубоким рвом перечеркивала мою левую сторону лица. — Прости, я думала, что…              — Попадешь в грудь и дополнишь коллекцию Поттера? — я перехватил ее ледяную руку, спрятав в свой карман. — Нужно найти, где тепло.              — Интересно, мы можем трансгрессировать в гостиницу? — мечтательно посмотрела на меня она. — Все бы отдала за горячий душ.              Я взял ее руку в надежде, что это получится. Кто-то явно хотел нас столкнуть. Может быть, магия будет действовать, если она нам во благо? Получается. Ставлю себе еще один балл. Мы оказываемся в холле отеля, где часы показывают одиннадцать двадцать. Бежим по коридору, выбивая все двери. Маглы сами найдут этому объяснение через сорок минут. Один из номеров оказывается свободен, и мы влетаем туда.              Гермиона несется в ванную, но за дверью раздается только раздраженный рык.              — И вода не течет! Вообще ничего, кроме нас не движется, Драко…              Она называет меня по имени. То, чего не делал никто за последние десять лет, и это словно срывает в моем мозге крючки. Она не помнит, ради чего настраивает остатки Ордена на битву. Я понятия не имею, за что воюю с Пожирателями. В моей голове проносится картинка, где я просто вот так, спокойно, захожу домой, а из ванной совсем обыденно женский голос просто зовет меня по имени.              Не Повелитель. Не Лорд.              Драко.              Я бы никогда не подумал, что мне потребуется так мало, чтобы осознать то, чего я хочу больше всего. Просто, чтобы ничего, что было в реальности, не существовало. И слышать свое имя.              Я открываю дверь в ванную, где стоит Гермиона, обернувшись полотенцем. Стучит зубами и скачет на холодной плитке босыми ногами. Угрожающая предводительница Ордена. Нет. Просто Гермиона.              — Скажи еще раз, — тихо прошу ее я. — Пожалуйста.              — Что сказать? — трясется от холода.              Я вновь укутываю ее в мантию, крепко прижимая к себе. Утыкаюсь в ее макушку носом. Ее волосы лезут под повязку на глазе и в нос.              Бурчу, словно ребенок в ее копну:              — Назови меня по имени…              — Драко? — вопросительно протягивает она.              — Угу, — зачем-то поддакиваю я, вжимая ее тощее, но жесткое от мышц тело в себя.              — Мне холодно, Драко, — хлюпает носом девушка.              Я подхватываю ее на руки, кутая, как дитя в шерсть, обвиваю руками, словно она не мой главный враг, а сокровище. Все из-за того, что она стала единственным человеком, который смог вернуть мне разум. Позволил вспомнить, что все, что я творю — это не величие, а страх мальчишки, который стоял у разбитого Хогвартса и боялся, что после смерти Волан-де-Морта Орден уничтожит его семью.              Я кладу ее на кровать, накрыв пушистым гостиничным одеялом, и даю в руки флягу, на дне которой все еще что-то плещется.              — Выпей, Гермиона. Еще только одиннадцать двадцать пять.              Она осушает остатки и перестает трястись. Смотрит на меня с поволокой, притягивая рукой за шею к себе.              — Мне хочется верить, что я сейчас попрошу тебя не нападать на Министерство, а ты согласишься, — она устраивается на моем плече.              — Вы знаете про Министерство? — прижимаю ее ближе к себе.              К черту, раз кто-то дал нам этот час, мы можем просто отдохнуть от войны.              — Невилл отправил вчера сову.              — Он — двойной агент?              Гермиона смеется:              — Все наши последователи уже давно стали двойными агентами. Все до единого.              — Запиши меня тоже, — усмехнулся я и инстинктивно прижался губами к ее лбу. — Я устал.              Гермиона обхватила меня руками и закинула ногу на мое бедро, что было неожиданно, приятно, невинно. Но мое тело решило совершенно иначе. Она прижалась еще сильнее и посмотрела в мой глаз, удостоверившись своим бедром, что нащупала не колтун одеяла.              — У меня пять лет ничего не было, — усмехнулась она, слегка покраснев, но сменила тему. — Я тоже устала, если честно. Я всегда думала, что в двадцать восемь у меня будет муж и ребенок. А, в итоге, я живу в мире, где даже не понимаю, кто друг, кто враг, и чего мы все хотим.              Она легко прижалась к моим губам своими и мягко чмокнула, прежде, чем отстраниться.              — Хотела сделать это в школе, — прошептала она. — Как классно, что ты не можешь сейчас увеличить мне передние зубы.              Я обхватил ее за затылок, нежно коснувшись лбом ее лба:              — За то, что я хочу сделать сейчас, ты могла бы превратить меня в хорька, — сипло проговорил я и увлек ее в гораздо более страстный, требовательный и недвусмысленный поцелуй.              Она отвечала не менее жадно, впиваясь в меня с особым рвением, будто продолжала борьбу, но уже не в битве на поле боя, а в постели. Как мы могли здесь оказаться, если не магия? Кому это нужно? Явно не нам самим.              Я переворачиваю ее на спину, нависая сверху. Она — боец. Эта женщина давно перестала быть «золотой девочкой из трио», «подругой Избранного». Она была героем. Пусть не для нашей стороны. Хотя, никаких сторон давно нет. Есть только привычка сражаться. Привычка, которая двигала ей и сейчас.              Она не стеснялась, она была ведущей, такой же, как я. Ее рука скользнула по моему торсу вниз, дернув пряжку ремня. Потянулась вверх, нащупывая пуговицы рубашки, с которыми я расправился сам. Распахнув рубашку, она очертила ладонями мое тело, впилась в них ногтями, заставляя лечь сверху.              Откинув одеяло и освободив ее кожу от махрового полотенца, я вторил ее движениям. Каждое мое прикосновение к ее телу отзывалось легким стоном удовольствия в мои губы. Ей не нужен был секс, не нужна была страсть. Этот человек все время войны желал одного — нежности, в которой в это мгновение она таяла, доверяясь рукам своего врага. Врага, который сам растаял от одного только своего имени, звучавшего из тех самых губ, которые целовал.              Одиннадцать тридцать. В окне виден чертов Биг-Бен. А в ее глазах видно отчаяние, боль и долгожданное удовольствие, которое она боялась отпускать, хватаясь за меня сильнее, притягивая к себе, уперто заставляя всем весом прижаться сверху.              Но и этого стало мало. Задыхаясь от запретности, сладости, чувственности момента, она суетливыми движениями начала тянуть вниз пояс моих брюк. Забравшись пальцами под резинку боксеров и коснувшись напряженной до предела части тела, она нежно провела по нему рукой, чем вызвала в моей груди хриплый стон.              Я перехватил ее ладонь, сплел наши пальцы и обхватил ими свой член, начав медленно двигать ими по всей длине. В этот момент я сгорал, и видел, как Гермиона полыхает вместе со мной. Бесстыдно и смело отдаваясь в плен ловкости моей руки, ласкающей ее нежную чувствительную кожу между ног, покрывшуюся тягучей теплой влагой.              Ее бедра двигались в такт моим движениям в то время, как моя грудь вздымалась в унисон с ее горячей ладонью. Ее пульс, который я чувствовал губами на сгибе ее шеи совпадал с ритмом биения моего сердца. Мы хотели одного и того же. Чтобы этот момент не прекращался в отличие от войны, которую мы продолжали, когда все уже давно было кончено.              Она остановила свою руку и развела шире бедра. Спустила тугую резинку еще ниже, резким движением соединяя нас в единое целое.              Абсурдно.              Все, происходящее в этот час, от которого нам остались лишь пятнадцать минут, было ярмаркой метаиронии. Невозможностью и сюрреализмом. Но эти пятнадцать минут, когда я, сидя на кровати в чертовой магловской гостинице, сжимал ее бедра, соединяя вновь и вновь наши тела, все еще принадлежали этому странному спектаклю, который был единственной правдивой вещью за последние десять лет моей жизни.              Этот абсурд казался правильным.              Часы на Биг-Бене показывали одиннадцать пятьдесят, когда Гермиона, надавив на мою грудь упала сверху, начав вбиваться в меня с еще большей силой, двигая бедрами вдоль моего тела. Приподнявшись, она схватила мою руку, заставив сжать ее грудь. Закрыв глаза от удовольствия, Гермиона провела языком по своим пальцам и едва ощутимо прижала их к самой чувствительной точке. После того, как она нежно провела ими по возбужденной до предела коже, задрожала, из нее вырвался громкий всхлип и гортанный стон, ставший свидетельством бурного экстаза, вслед за которым мое тело на несколько мгновений сковала сладкая судорога, приводящая в сознание окончательно.              Упав рядом со мной, она прикрыла себя горячим от наших тел одеялом:              — Я не буду отдавать завтра никаких приказов.              — Я отдам всего один, — коротко произнес я и, застегнув пуговицы рубашки и ремень брюк взглянул в очередной раз на часы.              Десять секунд до полуночи.              — Значит, ты победил, Драко, — разочарованно сказала Грейнджер, повернувшись набок.              Пять секунд.              — Никто не победил, Гермиона, — я проверяю палочку, которая все еще в кармане.              Две секунды.              Одна.              Щелчок трансгрессии, и я оказываюсь на пороге своего родового поместья, откуда вываливаются толпы Пожирателей, выпуская из палочек снопы праздничных искр. Последним появляется Долгопупс. Черт, я должен был оказаться прямо перед ним. Но он не выглядит так, будто напуган. Подойдя ко мне с поклоном, он ехидно спросил:              — Ну, как вам, Повелитель?              — Ты о чем? — прошипел я, поняв, что это его рук дело.              — Мое заклинание, которое я изобрел?              Я похлопал его по плечу и прежде, чем скрыться в своей спальне, спросил:              — Как назовешь?              — Двадцать пятый час, Повелитель.              Когда я уже был по другую сторону от порога, услышал мечтательный голос Невилла, уставившееся в фейерверки:              — Час для любви.