Дотла

      Тело неприятно ноет, по коже пробегает холодок. Грудь сотрясается от рыданий.       «Где я?» — пытаюсь вырваться и осмотреться вокруг, но вижу темноту.       Дернув рукой, тихо скулю, чувствуя, как на запястьях проступает кровь. Закалённая нить, не позволяющая регенерироваться, режет кожу. От нестерпимой боли закусываю щеку изнутри и шиплю. Привкус железа тут же ощущается на языке, но я не обращаю на него внимания, а только сильнее жмурюсь и кривлюсь. Силы на исходе. Стараясь отвлечься, прислушиваюсь к каждому шороху, но в ответ лишь слышу тишину.       — Здесь кто-нибудь есть? — всё-таки в надежде кричу я, с трудом узнавая собственный голос.       «Есть?», «Есть?» — словно насмехаясь, эхом проносятся слова, с каждым разом всё тише, пока не растворяются в воздухе.       Громко всхлипываю, ощущая чувство невероятной безысходности и едва сдерживая вопль, пытаюсь просунуть руку сквозь нить, грубо раздирающую кожу.       — Ну, давай же, — прошу я, хоть и понимаю, что попытки тщетны и не приведут ни к чему хорошему. — Чёрт! — едва ли не бьюсь головой о пол.       Все без толку. Из этой передряги мне уже не спастись. Даже собственные силы, которые помогали мне, вдруг стали чужими. Будто с врагом за одно.       «И чем я заслужила подобную не милость?» — свернувшись калачиком, пытаюсь хоть немного заглушить боль во всем теле и согреться.       Сколько я уже лежу здесь? Не знаю… Секунды тянутся часами. Время подобно тягостной муке, проверяющей на прочность. Едва ли мне хватит сил продержаться до утра. Глаза с трудом удается удержать открытыми.       «Один, два, три» — начинаю считать я про себя. «Четыре, пять, шесть»       Стук собственного сердца отдается пульсацией в висках. Окружающий мир кажется далеким.       «Сорок два, сорок три» — запах крови, заполняющий легкие, становится привычным, а холодный и твердый кафель, на котором я лежу — едва ощутимым.       «Шестьдесят пять, шестьдесят шесть» — тело совсем обмякло. Еще немного и я провалюсь в пустоту.       «Девяносто девять… С…»       — Славный ребенок, не способный причинить вреда и букашке. Какой в этом толк? — вдруг отскакивает мужской голос от стен, утопающим эхом отзываясь вокруг.       «Сто»       Узнав в прежде незнакомом голосе отца. Пытаюсь ухватиться за соломинку, с трудом приходя в чувство.       — Папа? Мама? — неразборчиво и тихо зову я. Голос дрожит, глаза вновь наполняются слезами.       — Таким теперь занимается Одис? Убивает наших детей? — голос матери едва слышим из-за слез, но мне удается разобрать каждое слово.       «Мама…» — невольно пытаюсь вытянуть руку в темноту, будто могу дотронуться до нее и успокоить, как тут же едва сдерживаю крик. От моего действия металл только глубже входит в и так истерзанную кожу.       — Ваше благородство погубит нас! Я удивлен, что ты сама не понимаешь этого, Анабель! — выделяет кто-то имя мамы. — Ты, как бывший член Совета, прекрасно знаешь, что ждёт за неповиновение! Но продолжаешь стоять здесь, когда твоё место и место твоего сына рядом с нами.       — Нет. Его место, как и моё, рядом со своей семьей. Рядом с сестрой, на руках которого она выросла.       — Сестрой, — ядовито повторяет незнакомец. — Что ж, посмотрим.       — Нет!       Звук рассекающего воздух меча разнесся по холлу так же тихо, как и чей-то вздох, больше похожий на стон.       «Мама…»       — Анабель! — как приговор звучит крик отца.       «Нет…»       — Мама! Мама!       Словно рыба, выброшенная на лёд, я едва ли могу сказать и слово. Грудь сдавливает от рыданий, тело содрогается в конвульсиях. Я готова рвать на себе волосы, раздирать кожу рук, биться головой о стену. Сделать все что угодно, лишь бы эта боль, разрывающая сердце, закончилась. Лишь бы мама была жива…       «Это ложь! Враньё!» — кричит подсознание, отказываясь верить в происходящее.       «Это кошмар! Просто сон! Мама жива! Она не может уйти вот так! Она не может оставить меня и брата! Не может!» — успокаиваю я себя, пытаясь вырваться из этого кошмара. «Мне нужно проснуться! Это сон!»       Чьи-то руки вдруг поднимают меня на ноги, и я чувствую, как металлическая хватка вокруг запястьев внезапно становится слабее.       — Всё хорошо, Вики. Всё будет хорошо.       Слёзы застилают глаза. В ушах стоит гул.       — Мама… Мамочка, — повторяю я, словно умалишенная. Будто стоит позвать её, и всё это прекратится.              Как наивно.       — Потерпи, малышка, ещё чуть-чуть, — ласковые руки отца развязывают последний узел и, прикоснувшись к затылку, снимают защитные чары, блокирующие зрение.       Секунда и кромешная тьма озаряется яркой вспышкой света.       — М-м, — рефлекторно прикрываюсь ладошкой я.       Перед глазами всё плывет. Вокруг танцуют пылинки.       — Вики! Вики!       Перевожу затуманенный взгляд на охваченное горем лицо отца. И кричу так громко и отчаянно, что кажется, еще немного, и стекло на потолке даст трещину, а затем и вовсе разлетится на осколки.       — Папа! — крепко обнимаю я, будто он вот-вот исчезнет. — Как же я рада видеть тебя, папа!       Его губ касается улыбка. Он с той же нежностью обнимает меня, успокаивающе поглаживая по голове. Он всегда так делает, когда мне бывает страшно или я чего-то боюсь. Это помогает. Но только не сегодня.       Боль физическая — ничто по сравнению с душевной. Теперь я это понимаю. Никакие слова не смогут утешить или уменьшить горе того, кто потерял частичку себя, самого близкого ему человека.       Смерть имеет последствия. Как для погибшего, так и для выжившего. Ведь боль не исчезает. Она лишь становится привычной.       — Тебе нужно бежать, Вики! — вдруг мягко отстраняет меня отец, заглядывая в мои опухшие от слез глаза.       В нём столько боли и сожаления…       Забудь я, что на небесах время течет иначе, мне бы показалось, что отец постарел, и морщинок на его лице стало только больше. А среди темных локонов волос появилась первая седина.       Скорбь съедала его беспощадно.       — Вики, пожалуйста, — голос отца умоляет. Он то и дело оглядывается по сторонам.       «Что? Бежать? Но куда?» — хочется спросить мне, но в ответ лишь вырывается глухой стон, сдерживающий порыв кричать во все горло.       Как же больно.       — Вики!       Почему у меня такое чувство, будто со мной прощаются? Почему папа смотрит на меня так, будто мы никогда не увидимся? Почему всё это происходит именно со мной? Почему я не могу защитить тех, кто мне дорог?       Почему?       — Что происходит, папа? Где мама? — всё-таки выдавливаю я из себя, до последнего надеясь, что ошиблась.       Быть может, мама жива?       Опустив глаза и обведя взглядом комнату, отец поджимает губы, останавливаясь на ком-то позади меня. Лицо его искажается гримасой боли. Глаза становятся стеклянными. Он отводит голову в сторону и жмурится так, словно старается удержать лицо. Не заплакать.       Ну конечно… Мама была мертва.       — Мама!       — Нет, не нужно!       — Мама! — подскакиваю, пытаясь обернуться.       — Вики нет! — крепко обхватив меня, отец с силой прижимает мою голову к себе, смиренно принимая мою боль и обрушенные тумаки.       — Я хочу увидеть маму! — утопая в собственных слезах, кричу я сквозь ком, вставший поперёк горла.       Я должна попрощаться! Должна увидеть её в последний раз! Кто, если не я, виновата в её гибели?       — Если бы она не защищала меня, если бы не была моей матерью, ничего бы этого не было, — шепчу я в отеческую грудь, надеясь, что папа меня не услышит.       — Нет, Вики, не говори так! Дети… это самое важное. Самое ценное, что только может быть. Любой родитель готов сражаться за своего ребёнка.       — Но…       — В такие моменты нет «если» или «но», — подняв мою голову, старается улыбнуться он. — Твоя мама защищала тебя, потому что не могла поступить иначе. Со временем ты поймешь…       — Папа? — замерла я, замечая, как глаза отца вдруг закатились. — Папа! — собственный крик заставил меня проснуться.       Вздрогнув и подорвавшись с постели на локтях, я почувствовала, как тело бьёт озноб, а по лбу стекает капля пота. Меня будто бы лихорадило. Температура тела явно превышала норму, а голова болела так, будто еще немного и она расколется, как орешек.       Воспоминания, что терзали меня, отравляли душу, подобно вирусу. И оставляли глубокие порезы на сердце не хуже ножа.       В который раз я вижу этот кошмар? Уже и не сосчитать.       Щёки мокрые от слез. Волосы разбросаны по подушке. Губы пересохли и потрескались. Одеяло с одного конца валялось на полу.       Кажется, мы с братом позабыли, какого это спать спокойно.       — Вики? — вдруг услышала я тихий обеспокоенный голос. Мальбонте отложил гитару в сторону, медленно подходя к изголовью моей постели и опускаясь на корточки. — Всё в порядке? — спросил он, хотя понимал, что меня снова мучают кошмары.       Его губы были поджаты. Он протянул ко мне руки, взяв мои ладони в свои.       — Ты играл? — откинув прядь волос назад, решила перевести тему я.       Врать и говорить, что я в порядке, мне совсем не хотелось. Но и расстраивать брата тоже. Бессмертным сны не снятся. Но я была исключением. Смерть родителей я переживала каждый день, как наяву. Снова и снова.       Мальбонте улыбнулся.       — Сделаю вид, что я не заметил, — встал на ноги брат, подходя вновь к излюбленному инструменту. — Ты всегда пускаешь слюни в подушку, когда я играю. Думал, так ты будешь спать спокойнее, — усмехнулся он, перебрав струны на гитаре.       Звук, как и всегда, был превосходным.       — Да, пожалуй.       Потянувшись, плюхаюсь обратно на кровать, раскидывая руки по сторонам и бездумно смотря в потолок.       Мелодия, что наигрывал брат, заполнила комнату. Он сосредоточенно смотрел на гитару, но будто думал о чём-то своём.       На первый взгляд его лицо казалось безмятежным, однако за притворным спокойствием скрывалось нечто другое. Но как бы я не пыталась разгадать тайны собственного брата, мне этого никогда не удавалось. Он был слишком осторожен как в своих словах, так и действиях. Всегда рассчитывал всё наверняка и не оступался. Казалось, он ходил по воздуху, не оставляя ни единого следа. Думал головой, а не шел на поводу у эмоций. Никогда не видела, чтобы он хоть раз показал свои настоящие чувства. Лишь однажды мне удалось увидеть его без плана в голове, в полном безумии и непонимании, что делать. Но тогда это чувство было знакомо нам двоим.       Безысходность.       Никогда прежде я не чувствовала такую власть над собой, как тогда. Мне было 16, когда наступило начало конца. Брат был старше, но и для него подобное стало потрясением. Еще бы. Не каждый же день нас пытались уничтожить на месте.       — Так странно, — вдруг услышала я, как мелодия прекратилась.       Глаза Мальбонте смотрели прямо в мои.       — Сколько мы уже в Нью-Йорке? Год? Два? Три?       Подхватив его мысли, я задумалась.       С начала 19-го века мы прятались на земле, как преступники. Мы уже сбились со счета, сколько раз страна за страной становилась для нас убежищем. Нам приходилось оставаться на одном месте не больше года. Мы по кругу пересекали континент за континентом. Не спали по ночам. Пачкали руки в крови. И все для того, чтобы спрятаться. Сохранить себе жизнь. И нам это удавалось. Но, правда, с трудом.       Совет, как и обещал, не давал и намёка на спокойную жизнь. Даже среди людей. Низших существ, как называли подобный вид на родине.       — Может быть, им, наконец, надоело наступать нам на пятки? — натянуто хохотнула я, прекрасно понимая, что это не так.       Совет ясно дал понять свои намерения. Особенно после побега и той выходки, которую мы учинили. Теперь Одис не остановится на том, что планировал изначально. Он не успокоится, пока моя голова не будет висеть в главном зале заседаний в качестве трофея. А Мальбонте не примкнет к Совету, исполняя чужие приказы, как зверушка.       «Если только после всего этого его не убьют» — поморщившись, отворачиваю лицо в сторону. Даже думать об этом противно.       Заметив моё настроение, Мальбонте горько улыбнулся.       Наверняка он подумал о том же, о чем и я.       — Им никогда не удастся исполнить своё обещание, Вики. Я не позволю. — Мальбонте в два шага подходит к окну, отодвигая штору.       Его грудь часто вздымается, а карие глаза вдруг не надолго наливаются золотом.       «Злится» — догадываюсь я.       На улице пасмурно и темно, хотя стрелки на часах показывают полдень. В последнее время Нью-Йорк стал дождливым совсем, как Новый Орлеан.       — Тебе нужно поспать, — констатирую, как факт, посмотрев на уставшее мужское лицо, ловко поднявшись на ноги.       Даже будучи в потрёпанном и человеческом виде, брат выглядел прекрасно. Тёмная водолазка, брюки и ботинки. Несвойственная для таких, как мы, одежда сидела на нём как влитая.       Поначалу было непривычно перестроиться и жить по чужим правилам, но со временем мы научились. Потому люди уже не шарахались нас, смотря, как на фриков. Скорее наоборот. Мы привлекали к себе чрезмерно много ненужного внимания.       — Из нас двоих старший брат я, а не ты.       — Да, но это не значит, что только тебе одному давать мне наставления и воспитывать.       Мальбонте мотнул головой и, сдержав смешок, кивнул каким-то своим мыслям.       Моё поведение скорее забавляло, чем раздражало его.       — Ты действительно переживаешь о том, что я не выспался? Или просто ждешь подходящего момента, чтобы улизнуть? — плюхнулся он на кровать, запрокинув руки за голову и закинув ногу на колено.       Брат знал меня так, словно бы я была чертовой открытой книгой. Мне это не нравилось. Казалось, это так не справедливо. Ведь в то время, когда он знал меня как свои пять пальцев, я не смогла приоткрыть завесу его тайн до сих пор.       — Я достаточно обучена и смогу постоять за себя, — предупредила я, заранее зная, что мне скажут.       Мальбонте считал меня опрометчивой и недумающей о своей безопасности. Но на самом деле я никогда не теряла бдительности. Свой урок я получила сполна. Сложно забыть о том, что отравило душу и искалечило сердце.       — Да. Однако иногда тебе это скорее вредит, чем помогает, — не тонко намекнул он.       Мне невольно вспомнились дни в школе. К брату всегда относились с большим уважением, чем ко мне. Он считался одним из лучших. Был хорошо обучен и дисциплинирован. В то время как я витала в облаках и не занималась ничем, кроме как использованием силы в играх и ради собственного удовольствия.       Может осознаннее подходи я к свои способностям, тренируясь. И не будь ребенком, то смогла бы спасти родителей? Кто знает. Может, будь я такой же отважной, как мой брат, то не позволила бы им умереть на своих руках.       Чувство вины снова приникало под кожу, медленно отравляя меня.       — Вики… — Мальбонте поджал губы.       Я была благодарна за то, что брат старался не лезть ко мне в душу. Он знал, пока я сама не захочу рассказать, никто не заставит меня этого сделать.       — Сходим в ту закусочную на углу? — будто вспомнил он, хотя я догадывалась, что это попытка отвлечь меня. — Ты ведь любишь эту человеческую ерунду, — посмеялся брат.       Да. За столько лет я пристрастилась к некоторым до этого абсолютно далеким для меня вещам. Люди очень отличались от нас, но мне это нравилось. Их жизнь была куда проще и в то же время сложнее, чем у нас. Но, несмотря на все плохое, они старались видеть хорошее и проживать ярко свою и так не долгую жизнь.       — Как будто сам не находишь в человеческих штучках что-то что по душе, только для тебя, — улыбнулась я, кивнув на гитару и несколько пустых упаковок из-под китайской лапши.       Мальбонте закусил щеку изнутри, будто старался не засмеяться.